Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 52 – Эва Гринерс

Холод ударил в кожу сразу — жёсткий, февральский. Но через мгновение сквозь пришло другое: не ощущение, не образ — голос. Сначала один, будто издалека. Потом второй, ближе. И ещё. Они не звучали в ушах — они возникали прямо в моей голове.

Я стиснула зубы и сильнее прижала ладонь к промёрзшей почве.

И тогда голоса пошли сплошь — отчётливые, резкие, фразами, будто выкрикиваемыми в пустоту.

«Семь встали — круг стал»

«Семь связали — мир удержан»

«Семь назвали — имя явилось»

«Семь замкнули — дверь открылась»

«Семь держат — одна ведёт»

«Семь — тело, восьмая — дух»

Я не двигалась, только пальцы сами собой вцепились в землю, будто боясь упустить поток. Дыхание стало частым, поверхностным. Мир вокруг сузился до холодной ладони, тёмной почвы и этих чужих слов, которые шли, шли, шли — без пауз, без переходов, чужим, непривычным тембром, как будто их произносили не живые люди, а что-то иное, прорвавшееся сквозь землю.

Я знала: если сейчас отпущу — всё оборвётся. И потому держала, держала, пока внутри не стало звенеть от напряжения.

И вдруг всё обрушилось разом.

В глаза будто швырнули горсть песка и горячего пепла — я зажмурилась, но жжение только усилилось, как если бы веки стали прозрачными. Во рту стало солоно и горько, так, словно я разом проглотила целую пригоршню соли; язык прилип к нёбу, дыхание обожгло горло. Кровь в жилах будто застыла — тяжёлая, густая, ледяная, — и в тот же миг что-то тёплое, влажное заскользило по губе. Я машинально вдохнула — металлический запах. Кровь.

Но поток не отпускал.

Перед внутренним взглядом — без перехода — возникли руки. Чьи — не различить: лица не было, только движение. Воск, густой, желтоватый, стекал с ложки в тёмную воду; следом — масло, вязкой струёй, расплываясь радужными пятнами. Капли расширялись, сходились, расползались кругами. И над этим — шёпот. Не слова ещё, а интонация, ритм, чужое дыхание, как будто кто-то бормотал прямо над моим ухом, себя я уже не ощущала — всё пространство стало одним слухом.

Потом ударил запах. Тяжёлый, сырой, могильный. Не просто земля — земля, которую только что вскрыли. Сырая глина, прелые корни, холод под слоем. Он накрыл с головой так внезапно, что грудь судорожно дёрнулась: на миг я была уверена, что лежу под слоем почвы, что надо рвануться вверх, вдохнуть, выбраться — иначе задохнусь.

Я дёрнулась, и ладонь сорвалась с земли.

Мир качнулся.

— Ксения Дмитриевна!

Голос был пронзительным. Меня резко потянули вверх, под руки. Снег под ногами поехал, я оступилась, но меня уже держали — крепко, с двух сторон. Холодный воздух вновь ударил в лицо, но в глазах всё ещё плавали тёмные круги.

— Хватит пока, — жёстко сказал Вяземский. — Достаточно. Вам необходимо отдохнуть. И стемнеет сейчас. Мы можем заночевать у батюшки, у отца Павла. Карпов, идёмте же. Вы видите — она сейчас сознание потеряет.

Меня повело в сторону. Я попыталась сделать шаг сама, но ноги будто не слушались — ватные, чужие. В следующий миг земля исчезла из-под них: Вяземский подхватил меня на руки.

Я не сопротивлялась. Сил не было даже на это. Мир раскачивался мягкими толчками от шагов Вяземского. Шинель его пахла морозом, шерстью и чем-то сухим, тёплым — бумагой, может быть, чернилами. Я уткнулась лбом в его плечо, закрыла глаза.