Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 73 – Эва Гринерс

— Да уж, озадачили, так озадачили…

Но всё-таки я пошла в комнату.

Он остался у стола, не садясь, только взял лежавшую рядом книгу, раскрыл, тут же закрыл, переложил на другое место. Потом подошёл к окну, посмотрел на двор, вернулся обратно. Как будто его за ниточки дергали. Я впервые видела его таким.

Я достала дорожную сумку, быстро перебирая вещи. Платье, шаль, гребень, записная книжка. Подумав, добавила ещё пару платьев. Почему домашних, что он задумал?

Платок, который я второпях положила на край стола, тут же соскользнул вниз.

Мы наклонились одновременно. И в следующее мгновение наши пальцы встретились. Я была без перчаток, но не успела отдернуть руку.

Чужая мысль — его, Матвея — пришла мгновенно, как всегда бывало при слишком прямом прикосновении.

Короткая, ясная, почти болезненно откровенная:

«Только бы ей стало там легче.»

И сразу за ней, будто вторым ударом:

«Если же нет — я полный осел и буду выглядеть как полный осёл»

Я подняла глаза.

Он уже тоже понял, что произошло.

Лицо его осталось внешне спокойным, только в скулах появилась напряжённость, а уши заметно порозовели.

Руку он убрал медленно, словно опасаясь сделать это слишком резко.

— Простите, — сказал он ровно.

— За что именно? За мысли?

На секунду он замер.

Потом всё-таки усмехнулся — коротко, почти обречённо.

— За неосторожность.

— Ваша неосторожность, Матвей Сергеевич, ничего из вашей тайны мне не открыла.

Я аккуратно сложила платок и убрала его в сумку.

— Хорошо, господин начальник, — сказала я, защёлкивая саквояж. — Но если по дороге выяснится, что вы везёте меня на какой-нибудь модный курорт, где варьете и танцы — я выпрыгну из экипажа на ходу.

На этот раз он улыбнулся уже по-настоящему.

— Обещаю: это не входит в мои планы. Только если вы сами захотите.

Ехали мы долго. Город не отпускал: серые дома, тёмные пролёты арок, редкие прохожие, поднявшие воротники от сырого ветра, торговки у лавок, мальчишки, перебегающие мостовую перед самыми лошадьми. Колёса экипажа глухо стучали по камню, и этот привычный петербургский звук тоже действовал успокаивающе.

Я сидела напротив Матвей, держа на коленях ридикюль и наблюдала за ним.

Он слишком старательно делал вид, что совершенно спокоен.

То поправит лежащие рядом перчатки, хотя они и так лежали ровно. То посмотрит в окно, ничего там не видя. То вдруг спросит у кучера через приоткрытую дверцу, не пора ли сменить лошадей, хотя до станции было ещё далеко.

Наконец, когда город начал редеть и за окнами пошли заснеженные окраины, я сказала:

— Теперь, полагаю, вы уже можете сообщить, куда именно меня похитили?

— Похитили? — он чуть улыбнулся.

— Иначе это назвать трудно. Человека увозят без объяснений, велят брать вещи, не дают права на возражение.

— Право на возражение у вас есть всегда. Только я надеялся, что вы им сегодня не воспользуетесь.

— Пока не воспользовалась. Но терпение моё не беспредельно. — Я прятала улыбку, как могла.

Он немного помолчал, словно ещё раз проверяя, готов ли сказать.

— Потерпите ещё немного.

— Матвей Сергеевич! Ну…

— Это сюрприз, ладно?

Я вздохнула и отвернулась к окну.

После недавнего сна усталость ещё держалась где-то внутри, но уже иначе — без того глухого свинца, который был вчера. За окном тянулись зимние поля, редкие деревни, чёрные полосы лесочков вдали. Снег лежал ровно, нетронуто, и на этом белом фоне всё казалось слишком тихим для моего мира, в котором ещё вчера существовали кровь, крики и запах сырого подпола.