Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 75 – Эва Гринерс

Где-то дальше слышались голоса, негромкий звон посуды и быстрые шаги.

— Ну вот, — тихо сказал Матвей, помогая мне снять дорожную шубу. — Теперь поздно делать вид, будто можно повернуть назад.

— Вы всё ещё опасаетесь, что я сбегу?

— После того, как привёз вас без предупреждения в родительский дом, я обязан опасаться всего.

— Расслабьтесь, наконец, Матвей Сергеевич, это честь для меня. Я очень ценю, что вы…

В этот момент из глубины коридора появилась женщина.

Она шла быстро, но без суеты, придерживая рукой тёплую шаль на плечах. Лет пятидесяти с небольшим, высокая, светлоглазая, с очень спокойным лицом, в котором сразу угадывалось то редкое сочетание мягкости и внутренней силы, которое не требует ни громкого голоса, ни особой важности.

Улыбка у неё была такая, будто она встречала не впервые увиденного человека, а давно ожидаемого дорогого гостя. И она очень была похожа на Матвея.

— Наконец-то, — сказала она, подходя ближе. — А то мы уже решили, что вы не дали согласия ехать в незнакомый дом, Ксения Дмитриевна, да ещё в такую даль. Вы так красивы! Впрочем, Матвей так и говорил.

— Матушка…

— Что, дорогой? Дай я тебя поцелую.

Она коснулась губами лба раскрасневшегося сына и снова повернулась ко мне:

— Меня зовут Анна Петровна. Сейчас же будет подан чай, Ксения Дмитриевна. Там стыть лютая.

В её голосе не было ни принуждённой любезности, ни изучающего интереса, которого я опасалась. Только искреннее радушие.

Она взяла мои руки в свои и чуть сжала пальцы, приглашая в дом.

В этой женщине было что-то сразу располагающее: не нарочитая ласковость, а именно уверенность хозяйки дома, что всё уже устроено как надо и беспокоиться больше не о чем.

Пока слуга уносил вещи, мы прошли дальше. Дом раскрывался постепенно. Сначала широкая гостиная с высокими окнами, между которыми висели старые семейные портреты; потом небольшая библиотека, где тёмные полки доходили почти до потолка; затем столовая, где на длинном столе уже стоял самовар, а рядом — блюдо с пирожками и ещё что-то — я не рассмотрела на ходу.

Всё было обжито, спокойно, без желания поражать или как-то специально производить впечатление.

На одном кресле лежала недовязанная шерстяная шаль, на подоконнике — забытые ножницы, возле лампы, раскрытая книга с заложенным засушенным листом.

Именно это живое дыхание дома делало его уютным и действовало сильнее всякой красоты.

Из соседней комнаты неожиданно выскочила собака — черная с рыжими пятнышками бровей такса, деловито обежала вокруг меня, чихнула и, решив, что опасности нет, коротко тяфкнула, будто поздоровавшись, и уселась прямо у моих ног.

— Это Фрося, — сказала Анна Петровна. — Она считает, что обязана первой утверждать всех гостей.

— И каков приговор, собака? — спросила я, наклоняясь.

— По-моему, она вам улыбается. А вот и чай. Сейчас выпьете, согреетесь и отдохнёте с дороги.

— Спасибо, — благодарно сказала я.

А Матвей отодвинул стул, приглашая меня присесть за стол.

Самовар тихо шумел, за окнами уже совсем стемнело, стекло отражало лампы, и в какой-то миг, когда хозяйка дома наклонилась налить чай, а Матвей дразнил Фросю, играя с ней, меня вдруг странно кольнуло ощущение узнавания.

Какое-то дежавю. Я точно была здесь в этот самый момент… Когда-то...

Конечно, этого не могло быть. Может быть, в каком-то давнем сне: лампа под зелёным абажуром, белая чашка, женская рука с тонким кольцом, собака у стула, тихий зимний вечер за окнами.