Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 106 – Натали Бескрылая

«Бережно». В этом дворце у заботы всегда двойное дно: «утилизацией» тут зовут убийство, «переводом» — исчезновение, «бережностью» — нож. Этим же ласковым тоном мне в первый день объясняли правила внутреннего распорядка.

И этим же словом когда-то заворачивали Корвина. Теперь заворачивают меня — снова лепят удобную виноватую, как когда-то комиссия в той, прошлой жизни. Только в этот раз я знаю сценарий заранее.

Я сняла пальцы с подправленной строки — медленно, демонстративно, чтобы каждый в зале понял: я убираю руку по собственной воле, а не подчиняясь чужому приказу.

— Ради меня точно не стоит преступать закон, канцлер, — спокойно ответила я. — Поверьте, я это переживу.

Шутки он не оценил.

Вирлан лишь повернул голову туда, где у стены, в тёмной мантии без серебряного шитья, тихо стоял Кезран — главный медицинский эксперт, которого канцлер приберёг, чтобы официально подтвердить мою «нестабильность».

— Магистр, — позвал Вирлан. Голос остался вкрадчивым, но в нём впервые отчётливо звякнул металл. — Подтвердите Совету: недуг государя — родовой. А присутствие иномирного лекаря у его постели — прямая угроза короне. — Короткая, леденящая пауза. — Вы ведь отлично помните, магистр, как дорого обходятся ошибки в официальных заключениях.

Кезран не ответил. Он стоял неподвижно, с тем отрешённым, терпеливым лицом, какое лекарь принимает у постели безнадёжного больного, когда ожидание — единственное, что ему вообще оставили. Я не торопила: серый воск давно ушёл к Гелвину, и мы оба это знали.

И тут магистр впервые за всё время посмотрел мимо меня — прямо на тяжёлые двери зала. Туда, где судьба его сына впервые за семнадцать лет выскользнула из цепких пальцев канцлера.

— Недуг государя не имеет отношения к родовому проклятию, — отчётливо и сухо произнёс Кезран. — Он наведён искусственно. И без надлежащего лечения государь не доживёт до утра.

Перья у писцов разом замерли. Тишина стала настоящей.

— Тогда фиксируйте, — сказала я, стремительно повернувшись к ближайшему писцу, пока эту оглушительную тишину не успели замять или заболтать. — Медицинская гильдия устами своего магистра официально подтвердила: причина состояния государя — не в наследственности. А это значит, господа министры, что Совет только что перестал обсуждать течение болезни и начал обсуждать государственное преступление. И при покушении на жизнь монарха попытка убрать от его постели ключевого Свидетеля — это не осторожность и не забота о державе. Это самый удобный способ помочь убийце завершить работу вашими руками.

В зале сделалось так тихо, что стал слышен шорох тяжёлых портьер от сквозняка.

Лорды переглядывались в полнейшем замешательстве — обвинение в соучастии было слишком тяжёлым камнем, который я только что швырнула в их тихий омут. Кто-то из министров судорожно откинулся на спинку кресла, подальше от протокола, словно тот внезапно стал ядовитым, а седой советник у торца растерянно опустил руки, так и не загнув последний палец. Канцлер молчал, но его идеальная маска сочувствия впервые дала глубокую трещину.

Пользуясь их минутной слабостью, я твёрдо опустила ладонь на исписанный пергамент:

— Я возвращаюсь к государю. Протокол исправить в соответствии со словами магистра. Любое решение Совета отныне считать временным — вплоть до официального медицинского заключения, которое выдам я. Канцелярию к императорским покоям не подпускать на полёт стрелы. А тот, кто всё-таки попробует прямо сейчас оформить моё отстранение, пусть чётко осознает: он подписывает не документ о наведении порядка. Он подписывает признание в соучастии.