Книга Луна в тумане, страница 70 – Генри Лайон Олди

Он быстро зашагал прочь, не оглядываясь.

Ветер с моря усилился. Он менял направление, хлестал по лицу плетью, вымоченной в соляном растворе. Я сказал — плеть? В сложившейся ситуации такое сравнение звучало неуместно. Протирая слезящиеся глаза, я встал к морю спиной, поднял взгляд на скалы.

Начать подъем?

Ой, как не хочется! Если Таро пошел вон туда, значит, он знает другой, более приемлемый путь наверх. Не знаю, почему, но я медлил отправиться следом — и все смотрел на гребень Башни Света. Если оттуда свалишься, воистину костей не соберешь…

Хамада был вторым, сказал судебный секретарь.

Не знаю, вторым был Хамада или каким по счету, но я не мог взять в толк, зачем ему понадобилось отбирать лютню у слепого монаха — и только потом сводить счеты с жизнью, держа инструмент в руках. Монах не понимал, что бива разобьется вместе с самоубийцей? Или не имел возможности оказать сопротивление, когда Хамада решил забрать у него биву? Это похоже на правду. Слепой монах, молодой самурай, — где тут спорить с недавним слушателем, если тот вырывает у тебя лютню?

Ладно, хватит. Пора идти.

— Есть кто-нибудь? Можно войти?

Я слышал, что хозяин работает. Стучит молотком, что-то напевает. Слов было не разобрать, но мелодия казалась знакомой.

— Так можно войти?

— Входите! — донеслось из глубины дома.

К концу жизни дядюшки Цукасы его жилище, которое он раньше содержал в образцовом порядке, пришло в некоторую ветхость. Старик был уже не в состоянии залезть на крышу, чтобы как следует залатать прорехи, или расширить погреб, когда после слабого подземного толчка часть его завалило осыпавшейся землей. Обращаться за помощью к соседям дядюшке Цукасе не позволяла гордость, — и справедливые опасения, что соседи могут и отказать, сославшись на занятость! — а нанимать всякий раз мастеров было старьевщику не по карману.

Трудные времена минули, когда в доме поселился Кэндзиро. Вот уж кому что крыша, что погреб — раз плюнуть! Последние годы дядюшка Цукаса доживал в тепле и уюте, а после смерти, должно быть, радовался из потусторонних высей, видя, что дом содержится наилучшим образом.

Полагаю, едва старик возродится к новой жизни, так опять сюда и придет.

— А, господин Торюмон! — обрадовался дядюшка Кэндзиро, едва я вошел в комнату, оборудованную им под мастерскую. — Очень рад вас видеть! Здоровы ли вы?

— Спасибо, не жалуюсь. Ты очень любезен.

Старьевщик возился с деревянными гэта. У левой сандалии был грубо стесан носок, а у правой отвалились бруски, служившие подставками. Не вставая из-за верстака, дядюшка Кэндзиро ловко развернулся на коленях лицом ко входу и поклонился мне. Взгляд его скользнул по плетям, красовавшимся за моим поясом — подарок Таро! — вспыхнул неподдельным интересом, но быстро погас.

— Хотите что-то купить, господин? — спросил он, возвращаясь к работе и постукивая молоточком. — Или напротив, продать? Я вижу, вы принесли сумку, даже две. Годный товар?

Голос его сел, как бывает при сильной простуде или от долгого, надрывного крика. Речь временами срывалась то на басовитое рычание, то на болезненный свист. Выглядел старьевщик еще хуже, чем тогда, когда восхищался стрельбой Ран. Глаза запали, щеки ввалились. На скулах проступила сеточка воспаленных жилок, кончик носа тоже покраснел и набряк.