Книга Луна в тумане, страница 74 – Генри Лайон Олди

И опять вынырнул весельчак:

— Что, открыли «Дело о трех мертвых самураях»? Вот бы его почитать!

— О двух мертвых самураях, — сухо отозвался я. — Двух мертвых и одном живом. Нет, Таро-сан, дело не открыто. Но я могу открыть его в любой момент! Я просто еще не решил, есть ли в этом необходимость.

Я наклонился вперед:

— С делом или без дела, я хочу, чтобы живой самурай — пока еще живой! — так и остался живым. Я доступно изложил свои мысли? Свои желания?

— Вполне, — согласился Таро. — Только ноги я все-таки не разомну. Жаль, конечно, я так надеялся…

— Что?

— Мне не надо ходить в архив, чтобы вспомнить эту сделку. Иногда мне кажется, что иероглифы были написаны не тушью на бумаге, а выжжены каленым железом у меня в мозгу. Шантажиста звали Кэндзиро Уно. Его жена носила имя Нацуки. Оба родом из деревни Китагава; сейчас это фактически окраина Акаямы. Запрос можешь не подавать, считай это дружеской любезностью. Что-то еще?

Я встал:

— Спасибо, это все.

— Плети, — сказал он, когда я уже было шагнул за порог. — Мои плети. Ах, простите! — ваши новые плети, господин дознаватель. Вы уже опробовали их в деле? Ну хотя бы в додзё, а?

Я так и не понял, кто спрашивает: весельчак, чиновник или кто-то третий (четвертый? пятый?!), кого мне еще не представили. В моей жизни было знакомство с двоедушцем, не отрицаю. Но знакомство с обычным человеком, который сам не знает, кто он сейчас и кем станет миг спустя…

Думаю, сегодня я познакомился с Таро Кисидой заново.

— Нет, — ответил я перед тем, как выйти. — Прошу меня извинить.

Когда я еще был только на краю улицы, из ворот моего собственного дома быстрым шагом вышел старьевщик. Вид он имел, как и прежде, болезненный, но лицо сияло от радости.

Ты гляди! Словно сил у дядюшки прибавилось.

— Я еще не решила! — несся ему вслед со двора голос Ран. — Я еще буду думать…

— Разумеется, госпожа! — крикнул старьевщик. — Благодарю вас!

Конечно же, он заходил насчет ружья. Это было ясно, как белый день. Неясен был ответ моей жены — насчет того, что она еще не решила. Ружье Ран ему не продаст, тут и думать нечего. Семейная реликвия, святыня, — скорее Ран расстанется с рукой или ногой. О чем тогда она собирается думать?

Впрочем, сейчас мне было не до ружей и женских капризов.

— Обожди! — велел я, приближаясь. — Эй, слышишь?

И, когда старьевщик обернулся на мой голос, в пять шагов догнал его и толкнул к забору. Ну хорошо, не толкнул. Это было бы слишком вызывающе, даже оскорбительно, особенно в свете моих ближайших намерений. Я сделал вид, что сейчас толкну, напирая на испуганного старьевщика с самым суровым выражением лица, на какое был способен, — чем и вынудил его поспешно отступить и упереться спиной в занозистые доски.

— Рад вас видеть, дядюшка Кэндзиро, — произнес я без малейших признаков радости в голосе. — Хорошо, что вы здесь. Вы избавили меня от необходимости идти к вам.

— Да, господин, — забормотал старьевщик. — Я тоже рад, господин.

— Ну какой я вам господин? — со всем возможным, даже пугающим дружелюбием спросил я. — Что за церемонии, а? Почему бы вам не обратиться ко мне, как к равному: Рэйден-сан? Или так: господин Торюмон? А я бы в ответ назвал вас господином Уно. Я прав, Кэндзиро Уно из Китагавы?