Книга Луна в тумане, страница 77 – Генри Лайон Олди

Попранная скромность. Оскорбленное достоинство.

Насильственное опьянение.

Воображение услужливо подсунуло мне облик Ран, вынужденной плясать под сливой с настойчивыми, упорными мужчинами, утратившими приличия и чувство меры. Что бы я сделал, узнав от жены о таком времяпровождении?

Нет, правда, что бы я сделал?

Да, Ран полезла бы в драку. Не сомневаюсь. Справилась бы она с тремя самураями, даже если один из них признался мне, что давно не посещал додзё? Сомневаюсь. Проклятье! Какое значение имеют мои сомнения или уверенность, если…

Что сделал бы я, узнав от жены про эту встречу?

Про этот танец?!

Истрепались бы плети — зубами бы рвал. Не до смерти, нет. Такого подарка я бы никому из них не сделал. Но калеками оставил бы всех троих, это точно. А потом хоть суд, хоть ссылка.

— По последней?

— Я…

— Еще чашечку! И мы проводим вас домой!

— Смеркается. Негоже даме одной ходить…

— Я… мне плохо…

— Доведем в лучшем виде!

— Уи-уи, уи-уи!

— Наденьте вашу одежду. Хорошо, мы отвернемся.

— Возьмите мой плащ. Холодает…

* * *

— Я ничего не мог сделать, Рэйден-сан. Я слаб, я — ничтожество. Мы оба родились слабыми, я и Нацуки. Она не смогла отказать, я же… Вызвать их на поединок? Даже в лучшие годы я бы не справился с ними — ни вместе, ни по одиночке.

Старьевщик хрипло засмеялся:

— Все, на что я решился, — это подать жалобу в суд. А потом меня вызвал к себе судья Кисида. Мы говорили с глазу на глаз. Господин Кисида очень убедителен, поверьте! А я, как уже говорил вам, слаб. Когда я принес домой деньги и сказал Нацуки, что пошел на мировую без суда… Она ничего не ответила. Она даже улыбнулась! Я подумал, что все в порядке, что теперь все будет по-старому…

Я ждал. Мне нечего было добавить, не о чем спрашивать.

— Той же ночью, Рэйден-сан, она кинулась вниз с Башни Света. Как я уже говорил, с тех пор она всегда со мной. Двое мертвы, третий считает себя мертвецом? Я не могу это остановить. Да и не хочу, если честно.

Я молчал.

Я видел Ран в куцем кимоно с чужого плеча. Ран, пляшущую перед тремя пьяницами. Ран со связками монет, которыми откупились за ее позор. Ран рядом с мужем, которого хватило лишь на жалобу, а потом — на мировую сделку с отцом оскорбителя. Ран на вершине скалы; на острых камнях под скалой. Ран, вернувшуюся из небытия, живущую одним — местью.

Закрыл глаза — и продолжал видеть.

— Вы арестуете меня? — спросил Кэндзиро. — Посадите в тюрьму?

— За что? — ответил я вопросом на вопрос. — Какое обвинение я предъявлю вам? Если я правильно вас понял, вы не станете помогать мне успокоить мятущийся дух вашей жены. Не можете, не хотите — какая разница, если это обвинение не примет ни один суд! Я просто…

— Что?

— Я просто не знаю, что делать, — признался я.

Сгорбившись, он побрел прочь. Сутулый, узкоплечий, изможденный — не человек, скорлупа от ореха, выеденного изнутри червем! — он едва волочил ноги. Если смотреть со спины, впору было поверить, что дядюшка Кэндзиро — на самом деле дядюшка Цукаса в последние годы жизни старика.

Я не стал его догонять.

Я снова шел по улице Ширакава к дому Миуры.

И снова через плечо у меня висела холщовая сумка. Вот только время на сей раз близилось к вечеру, а сумка моя была не пуста. Есть время собирать улики, и есть время возвращать всё по местам.