Книга Пантеон оборотней, страница 156 – Евгения Якушина

Глаза мадам Атталь недобро сузились.

— De quoi tu me suspectes? (фр. В чём ты меня подозреваешь?) – сквозь зубы спросила она.

— Je ne le pensais pas! (фр. Я ничего такого не имел в виду!)– поспешил откреститься Руднев, ему было нестерпимо стыдно за свои подозрения, которые он ещё и не посмел высказать впрямую, а пытался прояснить исподволь. – C' était juste une question. (фр. Это был просто вопрос.)

Губы француженки скривились в презрительной ухмылке.

— Tu mens très mal, Dimitri, (фр. Ты плохо умеешь врать, Дмитрий) – кинула она с пренебрежительным смешком.

А потом её сердитость как-то разом улетучилась, и Шарлотта снова сделалась печальной и усталой.

— C'était tout cela est la guerre, Dimitri. Toute cette satanée guerre… (фр. Это всё война, Дмитрий. Проклятая война…) – прошептала она и, повернувшись к Рудневу спиной, снова свернулась калачиком.

— Война пройдёт, Шарли, – мягко сказал он по-русски, погладив француженку по спине. – Всё проходит! Рано или поздно, как уж Бог решит…

— Fais-moi un câlin, (фр. Обними меня) – попросила женщина.

Дмитрий Николаевич лёг рядом с Шарлоттой, обнял её и прижал к себе.

— Всё будет хорошо, Шарли. Всё будет хорошо…

Прислушиваясь к её дыханию, он долго шептал ей слова утешения, называл ласковыми именами и незаметно для себя уснул сам.

Когда Руднев проснулся, Шарлотты рядом с ним не было, а часы показывали начало десятого.

Досадуя на себя за непростительно долгий сон, а ещё больше на Белецкого, который против обыкновения не соизволил разбудить его спозаранку, чтобы погнать упражняться в единоборстве или фехтовании, Дмитрий Николаевич вызвал Никифора, и тот доложил, что мадама изволили подняться в семь часов и тут же уехали, что Белецкий как всегда бодрствует с пяти утра и чем-то там невероятно занят по бухгалтерским делам, и что завтрак может быть подан, как только будет угодно барину. Барину, трапезничавшему последний раз в середине прошлого дня, угодно было завтрак не откладывать, и через полчаса он уже сидел за столом вместе с мрачным и молчаливым управляющим, который толком не притронулся ни к одному блюду.

Дмитрий Николаевич искоса поглядывал на Белецкого и несколько раз попытался завести разговор, но получал лишь скупые односложные ответы. Наконец, ему надоел безмолвный демарш друга. Он отложил приборы и спросил:

— Белецкий, почему ты не ешь? Тебе нездоровится?

— Я здоров, – хмуро отозвался Белецкий, не отрывая глаз от чашки, в которой уже минут пять размешивал сахар.

— Стало быть, обиду на меня держишь? – не унимался Руднев.

Белецкий глянул на Дмитрия Николаевича исподлобья и буркнул:

— С чего бы?

— С того, что вчера вечером разговор у нас вышел занозистый. Извини, что я сорвался и дверью хлопнул. Негоже мне было так себя вести!

— Вы в своём доме, Дмитрий Николаевич, и вправе двери хоть с петель сносить, – снова отвернувшись, глухо ответил управляющий.

— Белецкий, я ведь не отстану! – упрямо заявил Руднев. – Изволь объяснить, что происходит? Не томи, говори уже!

— А что мне вам говорить, коли вы слушать не станете! – взорвался Белецкий. – Blödes Gespräch! (здесь нем. Воздух сотрясать!)

— А ты попробуй, – предложил Руднев, догадываясь уже, о чём предстоит разговор. – Я к твоим нравоучениям привычный!