Книга Пантеон оборотней, страница 158 – Евгения Якушина

— Что он этим хотел сказать, не знаю, – потирая подбородок, произнёс коллежский советник. – Врачи говорят, что это и вовсе может быть проявлением помешательства. Надеюсь, они ошибаются, и позже всё выяснится. Пока одно ясно, опять у нас в деле след ликантропа.

Что касалось исчезнувших профессора и полковника, то первого обнаружить пока не удавалось, невзирая на все старания наружной полиции и сыскной агентуры, а вот интендант проявился уже к утру.

Информаторша – девица из борделя на Петровском бульваре – сообщила, что Уваров, являющийся завсегдатаем сего заведения, вломился туда среди ночи, но вкушать греховных развлечений не пожелал, а с мольбами и бранью прорвался к самой бандерше, достославной Эмилии Треф, у которой и пробыл до утра. Наблюдательная и жадная до казённых премиальных блудница тут же смекнула, что дело, видать, нечисто, и, отлучившись на пару минут, добежала с записочкой до дежурившего на углу городового. Служивый, привычный к гражданской ответственности шалав в плане доносительства, незамедлительно передал реляцию в сыскное.

Приставленные к лупанарию филёры срисовали Фёдора Борисыча после заутрени. Одетый в занюханное штатское, очевидно с чужого плеча, кое было значительно уже полковничьего, со сбритыми усами и в кудлатом театральном парике, интендант, беспрерывно озираясь, дошёл до аптеки на углу Сергиевского переулка. Там он испросил разрешения воспользоваться телефоном, кратко, но темпераментно с кем-то приговорил и поспешил обратно в заведение мадам Треф, откуда более носа не показывал. Подслушать разговор полковника не получилось, но благодаря оперативным действиям на телефонной станции удалось выяснить, что звонил ряженый интендант в ателье мужского платья Соломона Хейфеца. Филёры сунули служившему при ателье мальчишке-посыльному фотокарточки Уварова и Миндинхова, и тот признал в них постоянных клиентов. В общем, были все основания предполагать, что и впрямь, по выражению мадам Атталь, интендант заглотнул наживку, и теперь оставалось только осторожно следить за ним и его подельником и надеяться, что эта слежка позволит выйти на других покупателей канцелярских тайн.

Следующая новость касалась гимназиста Алёши Жарковского. Его брат рассказал, что последние несколько недель стал замечать за младшеньким разные странности. Алёшенька сделался замкнут и неразговорчив, иной раз пропадал где-то по полдня и отказывался говорить где. Однажды старший брат застал его ночью сжигающим в печке какие-то бумаги. Брат потребовал объяснений, но Алёша только наговорил ему грубостей. Особенно же встревожился отставной корнет, когда обнаружил выкинутую в мусор тряпку, пропитанную оружейным маслом. Заводить разговор с младшим он не решился, но на всякий случай отдал свой наган и патроны к нему на сохранение приятелю.

— Жарковский-старший всерьёз опасается, что брат мог примкнуть к какой-нибудь революционной ячейке, – рассказывал Терентьев. – Сейчас каждый второй гимназист этими глупостями увлекается. Начальник гимназии мне, конечно, на образах клялся, что, де, в его заведении этакой заразы в помине нет, но ведь почтенный человек и ошибаться может. В общем, обратился я за помощью к хорошим людям в жандармском. Глядишь, и выяснится что.

Доктор Петуш извлёк из тела гимназиста пулю, которая действительно оказалась револьверной в четыре с половиной линии. Таким образом гипотеза о третьем стрелке полностью подтвердилась. Но вопрос о личности, сделавшей роковой выстрел, оставался открытым. Никто из свидетелей таинственного стрелка не приметил. Хозяина пальто тоже не нашлось.