Книга Пантеон оборотней, страница 160 – Евгения Якушина

— А вы сами не хотели бы с Ираклием Семёновичем переговорить? – натянуто спросил Белецкий.

— Хотел бы, да не могу, – покачал головой Руднев. – Мадам Атталь сообщила, что может выделить время для очередного сеанса и приедет в течение часа.

Белецкий уж было открыл рот, собираясь сказать в ответ что-то резкое, но тут вмешался Терентьев.

— Белецкий, друг мой! Собирайтесь! – сказал он, поднявшись и подпихивая Белецкого к выходу. – Я довезу вас до вашего букиниста. Мне как раз по пути. Только поторопитесь, сделайте милость! Я спешу…

Белецкий одарил Руднева сердитым взглядом и, так ничего и не сказав, ушёл с Анатолием Витальевичем, а Дмитрий Николаевич с волнением и нетерпением стал ожидать Шарлотту.

Утренняя стычка с Белецким заставила его наконец определиться в своих чувствах и намерениях. И движимый этой определённостью, такой внезапной, волнующей и одновременно с тем пугающей, он намеревался поговорить с Шарлоттой немедленно, не откладывая объяснений ни на один день, ни на одну минуту. Он даже попробовал придумать слова, которые скажет ей, но в голову лезли какие-то нелепые банальности. С отчаянностью человека, собирающегося прыгнуть в ледяную воду, он решил, будь что будет, и просто ждал прихода Шарли, отмеряя время по гулким ударам сердца.

Наконец, окутанная лиловыми шелками и утопающая в шифоновом облаке нежно-фиалкового оттенка, мадам Атталь появилась на пороге его гостиной.

— Я думала, на этот раз ты всё-таки станешь меня рисовать, Дмитрий, – заявила она, глядя на Руднева лукаво и немного удивлённо.

— Нет, Шарли, подожди… Присядь… Я должен тебе кое-что сказать… – возбуждённо заговорил он, взял француженку за обе руки и усадил её в кресло.

Она послушно села и приняла вид девчонки-непоседы в ожидании театрального представления.

— Ты меня заинтриговал! Что же такое ты хочешь мне сказать?

— Подожди, Шарли! – взмолился он. – Прошу тебя, не сбивай меня… Я… Я сам собьюсь…

Шарлотта склонила голову на бок, и лицо её посерьёзнело.

Дмитрий Николаевич молчал, не зная, как преодолеть сковавшие его язык робость и смущение.

— Может, отложим разговор на потом? – предложила француженка, испытующе глядя ему в глаза. – Как вы, русские, говорите? Слово нельзя поймать, как птицу…

— Нет, я должен сказать это сейчас! Вернее, спросить… Шарли… – он глотнул воздуха и выпалил скороговоркой. – Шарли, ты станешь моей женой?

Она молчала, рассматривая Руднева с каким-то необъяснимым выражением во взгляде. Казалось, что она видит Дмитрия Николаевича впервые. Но он странности её взгляда не замечал. Опустившись перед Шарлоттой на одно колено, он торопливо и пылко заговорил, опасаясь, что, если сбавит темп речи или запнётся, уже не сможет найти в себе храбрости, чтобы продолжить.

— Шарли, я прошу тебя оказать мне честь и стать моей женой. Я люблю тебя, Шарли. Я хочу прожить с тобой жизнь. Хочу каждое утро просыпаться и видеть твою улыбку, слышать твой голос, твой смех. Я хочу, чтобы ты стала моей, а я твоим по всем земным и божьим законам…

Дмитрий Николаевич замолчал, чтобы перевести дыхание. Губы Шарлотты дрогнули.

— Ты что, Дмитрий, делаешь мне предложение?

— Да!

— Ты хочешь, чтобы я стала мадам Рудневой?

— Ты станешь графиней Рудневой-Салтыковой-Головкиной. Моя мать была последней в роду, поэтому с императорского разрешения после моей женитьбы я получу графское достоинство и фамилию деда. Тебя станут называть: «Ваше сиятельство»!