Книга Личный паноптикум, страница 151 – Евгения Якушина

— Вы сказали, что у вас есть «почти все» куски головоломки, – бесстрастно и деловито произнес Белецкий. – Как я могу помочь вам собрать оставшиеся?

В это время они подъехали к Рудневскому особняку.

— Белецкий, мне нужно, чтобы ты прояснил два вопроса, – задумчиво ответил Дмитрий Николаевич, выходя из коляски.

— Первый, я полагаю, вы хотите знать, на какой машинке напечатана последняя записка? – высказал предположение Белецкий.

— Нет, это ты месяц выяснять будешь. В Москве слишком много пишущих машинок. Я хочу знать другое. Во-первых, кто проживает в квартирах, соседствующих с той, где жила Агата с нянькой. А, во-вторых, узнай, покойный Правдолюб приходил интервью брать один или с ним был кто-то еще. Спроси и в театре, и в Бахрушинской галерее, и у господина Золотцева поинтересуйся. Как что выяснишь, сразу сообщай мне и скорее возвращайся.

Белецкий коротко кивнул и уж было намеривался подать знак извозчику трогать, но Руднев его остановил.

— Белецкий, – натянуто произнес он, – будь осторожен!

Выпроводив Савушкина, Анатолий Витальевич кликнул дежурного, велел принести себе чаю и отчитал того за чрезмерно шумную болтовню, мешавшую ему работать. Расторопный малый молниеносно исполнил приказание их высокоблагородия и вместе с сотоварищами ушел в дежурку, откуда до начальственных ушей разговоры долететь не могли.

Терентьев остался один на один со своими мыслями. И мысли у надворного советника были тяжелые и муторные. Впервые за почти что четверть века, которые Анатолий Витальевич служил в полиции, он испытывал неодолимое желание оставить дело и передать его кому-нибудь другому. Терентьев не смел признаться в этом ни Кошко, ни Рудневу с Белецким, да и откровенность с самим собой позволил себе только теперь. В порыве этом он видел непростительную слабость и малодушие.

— Раскисли вы, господин надворный советник, разнюнились! – сердито пробормотал Анатолий Витальевич.

Он подошел к окну, долго возился со щеколдой и, наконец, распахнув створки, жадно вдохнул все еще душный и пыльный воздух. Вечерний зной сделался вязким и влажным, предвещая к ночи грозу.

Склонности к самокопанию Терентьев не имел, но осознание внезапно утраченной воли заставило его искать причину своей апатии. Было очевидно, что он до смерти устал, что душу ему изъела гибель Дягелева, что его тяготят отсутствие подвижек в расследовании и грозящая его друзьям неотступная опасность, незримая, но очевидная. Однако, перебрав все эти причины, Анатолий Витальевич понял, что дело не в них, а в том подозрении, что зародилось в нем еще тогда, когда балбес-Савушкин излагал свою теорию о виновности Руднева, и которое окончательно укрепилось после многократного пересмотра дела, коему он посвятил последние несколько часов.

Подозрение было зыбким, неконкретным и, пожалуй что даже фантомным, но тягостным и навязчивым. Все – и логика, и интуиция многоопытного сыщика – говорило Терентьеву о том, что преступником является человек из его близкого круга, посвященный как в подробности личной жизни его друзей, так и в ход расследования. Это был кто-то, кого он точно знал, кому, вероятно, доверял, с кем, возможно, говорил по душам, чью руку пожимал. Это подозрение, а вернее, теперь уже стойкая уверенность, выбивали чиновника особых поручений из колеи. Он отчаянно стремился разоблачить убийцу, но душа страшилась неминуемого удара, который нанесет ей осознание его наивной слепоты и обманутого доверия.