Книга Личный паноптикум, страница 160 – Евгения Якушина

— Вы говорите, Дмитрий Николаевич, у нас с вами минут двадцать tête à tête? Для разговора достаточно. Только сперва рассказывать будете вы. Мне интересно, как вы меня вычислили.

— Как вы и рекомендовали в своей записке, Старин, я перестал думать о себе, то есть искать ответ в мотивах преступника, и задумался о деталях совершенных им злодейств. Они-то и вывели меня на вас. Осведомленность преступника о моей жизни, о рисунке в кабинете Филиппа Ивановича, а главное, его невероятная способность постоянно опережать следствие на один шаг, что могло быть возможным только при доступе к информации о ходе дела. Все это говорило о том, что убийцей является кто-то из сыскной команды. От этого я и стал отталкиваться, держа в голове также то, что преступника отличает знание европейской живописи, владение светом и композицией, умение обращаться с телами. Первые три шедевра – «Весна», «Снятие с креста» и «Аркадские пастухи» привели следствие к журналисту Безжалостному. Мне уже было известно, что Правдолюб убийцей не является, поскольку сам стал его жертвой, но случайная связь интервью с выбором жертв представлялась маловероятной. Тогда-то у меня и мелькнула мысль о фотографе, который мог его сопровождать. Предположение подтверждали фотографии, снятые во время интервью пифии. На нескольких из них Правдолюб оказался в кадре вместе с Флорой. Понятно, что он мог это снять и сам, но почему бы ему не иметь помощника? Естественно, что предположение о фотографе заставило меня задуматься о вашей персоне. Ваше владение композицией и светом было очевидно. Мне также было известно, что вы работаете в фотомастерской, которая выпускает литографии. У вас очень сильные руки, вы натренировали их, таская свой фотоаппарат. Вы много раз бывали в морге, многое знали обо мне и были посвящены в ход дела. Я стал анализировать события, и все очень гладко сошлось. Начал я с пожара в архиве. Белецкий ни за что бы не оставил неубранной лупу, в этом я уверен. Ее кто-то вынул из футляра и подложил, а возможно, и действительно с помощью нее поджег бумаги. Именно вам было удобнее всех сделать это, ведь вы были в архиве без свидетелей. А перед тем у вас было достаточно времени, чтобы забежать к Собакину, напечатать записку и незаметно оставить ее у дежурного… Что вы пытались сжечь, Старин? Фотографии или дела?

— Дело. Я хотел, чтобы сгорело одно дело, в котором вы могли наткнуться на мое имя, – ответил Старин.

— Так я и подумал… А потом вспомнил, что в вашем присутствии рассказывал Анатолию Витальевичу про беседу с Калисто. Вы убили ее, чтобы она не проболталась о фотографе, сопровождавшем журналиста. Так?

— Абсолютно верно, – подтвердил Старин. – Я должен был ее убить, а дурацкий эксперимент Савушкина, вернее, то, как вы там в обморок свалились, подсказало мне идею с «Распятой грешницей».

— Но пожар в архиве несколько спутал ваши планы, – продолжил Руднев. – Вас задело пулей, и вы не могли задушить жертву раненой рукой. Поэтому-то вы ее оглушили, а после воспользовались удавкой. Дягелев предположил, что убийца боялся лишнего шума. Но тогда почему он решился приколотить жертву к стене? Дело было не в шуме, вы знали, что вас никто не услышит, так как по соседству никто не живет… Тяжело, наверное, с простреленной рукой крепить тело на стену?