Книга Личный паноптикум, страница 81 – Евгения Якушина

Анатолий Витальевич пришел где-то через час и крайне удивился, обнаружив в конторе своего помощника.

— Савушкин, вас что, с квартиры выселили, что вы тут ночуете? – недовольно поинтересовался он.

— Я не ночую, – робко возразил Савушкин. – Я специально пришел пораньше.

Терентьев пригвоздил Савелия Галактионовича строгим взглядом:

— Похвальное рвение, молодой человек! И что же вы такое натворили, что вам пришлось «специально прийти пораньше»?

Подозрение, абсолютно незаслуженное и высказанное столь неприкрыто, задело младшего делопроизводителя за живое, так что вспыхнувшее в нем негодование придало ему храбрости.

— Мне нужно поговорить с вами, Анатолий Витальевич. Это очень важно! – выпалил он на одном дыхании.

Строгость на лице начальства сменилась тревожным недоумением.

— О чем же?

Савушкин разве что не перекрестился прежде, чем ответить.

— Я знаю, кто людей душит и картины из них собирает, – Савелий Галактионович изо всех сил старался, чтобы голос его прозвучал убедительно, но к концу реплики как-то совсем съехал на неуверенный шепот.

Анатолий Витальевич крякнул и уставился на своего помощника с каким-то смешанным выражением озадаченности и усталого раздражения.

— Я так понимаю, Савушкин, у вас версия имеется? – счел нужным уточнить он.

Савелий Галактионович смог только кивнуть.

Абсолютно неожиданно для него суровые черты лица чиновника особых поручений смягчились. Он указал помощнику на стул, и когда тот послушно сел, придвинул себе другой и расположился напротив.

— Ну-с, милостивый государь, извольте! Я слушаю вас, – произнес Анатолий Витальевич и крайне серьезно и заинтересовано склонил голову набок.

Проявленный надворным советником очевидный интерес к его идее непередаваемо вдохновил Савелия Галактионовича. Робость его улетучилась, и он бойко произнес:

— Сопоставив все имеющиеся в распоряжении следствия факты, как то: специфика мест преступлений, установленный мodus operandi преступника, показания свидетелей, заключения патологоанатома, и подвергнув их анализу по методу логической дедукции, а также применив современные знания в области криминальной психологии, я пришел к однозначному выводу, что преступником является… Дмитрий Николаевич Руднев.

Терентьев замер, даже моргать перестал. Потом он несколько раз открыл и закрыл рот, видимо, порываясь что-то сказать, но слов подобрать не сумел. Наконец, паралич надворного советника отпустил, и он тихо и ровно проговорил, четко выговаривая каждое слово:

— Объясните ваш вывод, молодой человек. Пожалуйста.

То, что Анатолий Витальевич не вспылил или не стал насмешничать, а исключительно серьезно и вежливо потребовал разъяснений, Савелия Галактионовича окрылило еще больше, и он торопливо принялся излагать:

— Во-первых, – начал он вдохновенно и уверенно, – в пользу моей версии говорит очевидная страсть преступника к живописи, его обширные познания в этом вопросе и то, что картины он выбирал из заграничных музеев. Но главное даже не это! Оно ж ведь, каким бы ни был человек просвещенным, не может он знать все картины наперечет. А так выходило, что каждую из трех господин Руднев знал в мельчайших деталях. Совпадение маловероятное! Во-вторых, господин Руднев безошибочно нашел второе и третье место преступления, а также определил ледник и судебный морг. При этом он каждый раз основывался либо на каких-то собственных неизвестно из чего сделанных выводах, либо на фактах, которым нет никаких иных подтверждений, кроме его слов, либо на документах, автором которых вполне мог сам и являться. В-третьих, характерный мodus operandi. В-четвертых, два скорее всего ложных следа: со снотворным в вине и с журналистом, которые опять же проще всего было устроить именно ему и которые он наверняка придумал с целью запутать дознание.