Книга Личный паноптикум, страница 78 – Евгения Якушина

— Подумайте, – настаивал Терентьев. – Вы более десяти лет лиходеев всех видов и сортов ловите. Может, у кого из них на вас особо острый зуб? Или может, кто из их родных или сотоварищей в ваш адрес чрезвычайную претензию имеет?

— Анатолий Витальевич, я думаю, тут не среди преступных элементов искать нужно, – возразил Дмитрий Николаевич. – Тут что-то личное. Очень личное!

— Пусть так! Тогда личных своих врагов назовите!

— Да нет у меня таких врагов! Откуда им взяться? Родственников у меня не осталось, чтобы наследство делить. Службы я не несу, чтобы с кем на карьерной лестнице локтями пихаться. Политикой не интересуюсь. В свете появляюсь крайне редко и только по большой необходимости. Если уж по чести сказать, я едва ли не затворник.

Анатолий Витальевич потер подбородок, переглянулся с Белецким и вкрадчиво спросил:

— Ну, а в делах амурных? Романов-то у вас немало было. Может, кому рога так мозги натерли, что бедняга сбрендил и пошел людей душить, да Русский музей из них выкладывать.

— Анатолий Витальевич! – возмутился Руднев. – Романы мои все в рамках приличий! К тому же ревнивцы выяснения отношений в долгий ящик не откладывают, а негодование свое высказывают прямо и однозначно. Будь у меня соперник в отношениях с дамой, он бы на дуэль меня вызвал и на том бы успокоился.

— Хорошо, – не унимался Терентьев. – Так, может, дело в вашем творчестве? Может, кто завидует вам? Ну, не знаю… Картину там вашу какую критики похвалили, а его поругали… Человека от зависти и переклинило.

— Это ж какие страсти, по вашему мнению, в художественном мире творятся! – усмехнулся Руднев. – Просто «Моцарт и Сальери»! Да только мне до Моцарта далеко. На меня бы яда пожалели…

— Что это вас, Дмитрий Николаевич, вдруг скромность-то обуяла? – хмыкнул Белецкий и добавил уже серьезно: – Если уж мы вспомнили классиков, может, стоит внимательнее приглядеться к той литографии, на которой записка была напечатана? У нас она, кажется, есть в альбоме.

Белецкий удалился и вскоре вернулся, неся в руках огромный альбом с цветными литографиями, переложенными серой-голубой папиросной бумагой.

Дмитрий Николаевич полистал альбом и нашел репродукцию «Клеветы».

— И что весь этот балаган значит? – скептически спросил Терентьев, тщетно пытаясь уловить суть замысловатого сюжета. – При чем здесь клевета?

— Это аллегория, – принялся объяснять Руднев. – Клевету изображает вот эта девушка, которая тащит к трону царя Мидаса невинного. Ее науськивает Зависть, а помогают ей Коварство и Обман. У несчастного оклеветанного нет никаких шансов на справедливость, поскольку советниками царя являются Подозрение и Невежество. Вот они невесть что нашептывают царю в его ослиные уши. Эта траурная старуха олицетворяет Раскаяние, которое смотрит на обнаженную Истину.

— И как вы, Дмитрий Николаевич, умудрились понять, кто здесь кого изображает? – подивился Анатолий Витальевич. – Я бы никогда не догадался!

— Я и не догадывался. Я знал. Боттичелли воспроизвел сюжет картины древнегреческого художника Апеллеса, который был описан Лукианом, автором «Правдивой истории».

— Ну раз Лукианом, тогда вопросов нет, – проворчал сыщик. – Судя по названию его сочинения, свидетель он надежный… Так какие идеи, господа?

Терентьев обвел друзей вопрошающим взглядом, но те в ответ лишь развели руками.