Книга Хорошо забытое старое, страница 146 – Евгения Черепанова

В руках у парня был пистолет и чёрное дуло его тоже напоминало яму – могильную. Не успевая ни крикнуть, ни отскочить, я метнулась взглядом к Лёньке – он видел всё, но ничего не мог сделать, слишком далеко находился, успев отойти к сцене, – и в этот момент меня что-то толкнуло, больно, сильно, и я полетела на пол, увлекая за собой стул.

Громкое «бах» в ухе. Кто-то закричал. Зазвенела разбитая посуда. Кто-то грохнулся рядом со мной на пол и тут я, почувствовав, что могу шевелиться и повинуясь невиданному доселе, жгучему желанию жить поползла под стол, стремясь оказаться как можно дальше от ног в светлых кроссовках: именно они несли смерть. Тут же прибежали блестящие туфли и добротные чёрные ботинки. Рядом оказались какие-то совсем уж немыслимые штиблеты и почему-то лодочки на каблуках.

Гвалт, визг стоял невыносимый, в ушах звенело, а я всё поджимала и поджимала под себя ноги, мечтая превратиться в хамелеона и улизнуть незаметно, когда вдруг раздался ещё один оглушительный выстрел и чёрные ботинки переплелись с кроссовками – повалились, и я с ужасом увидела, что ботинки эти принадлежат Лёньке, а кроссовки – убийце, и что Лёнька заваливается в сторону, а на белой рубашке его маковым цветом зацветает огромное красное пятно. Тут голову заволокло дрожащим туманом – мозг отказывался осознавать произошедшее – и я почувствовала, что теряю сознание, проваливаясь в спасительное небытие.

Очнулась я, как показалось, быстро. Кто-то неласково трепал по щеке, приговаривая:

— Ирка! Приди в себя! Ну же, Степанова, возвращайся!

Я хотела было возмутиться, объяснить, что мне не нравиться имя «Ирка», но язык был наждачным – не слушался, да и глаза разлеплялись с трудом. Чувствовала я себя так, словно накануне немало выпила – во рту помойка, слегка подташнивает, саднит горло, давит в висках, в общем, состояние, прямо сказать, неприятное.

— Ирка! – сверлил голос. – Живая что-ль? Давай, давай, открывай глазки, не то ещё нашатырки понюхаешь.

Нашатырь нюхать не хотелось – глазки пришлось открыть.

Надо мной стоял Стас (Ольгин гражданский муж) в белом халате и радостно улыбался, тряся у меня перед носом вонючей ваткой.

— Ты как здесь? – прохрипела я.

— «Скорую» вызвали? – вопросом на вопрос ответил он, и я пожала плечами, так как знала совершенно точно, что я никого не вызывала.

Сознание возвращалось в бренное тело постепенно, понемногу выдёргивая из реальности знакомые предметы. Вот кресло, стол, распахнутая тумбочка у дверей – Лёнькин кабинет, а я лежу на диване.

Лёнькин кабинет… В голове мелькнула какая-то догадка. И тут я вспомнила! Чёрные ботинки, светлые кроссовки, маковое пятно на груди… Желудок сжался, сердце заухало глухо и медленно.

— Ста-ас, – робко позвала я и собственный голос показался мне чужим и жалким. – Он умер, да?

— Умер, умер, ничего уже не поделаешь, – согласился Стас и посмотрел на меня с жалостью. В его словах было что-то безнадежное и окончательное.

— Что ты такое говоришь? – прошептала я, понимая, что ничего уже нельзя отмотать назад, переиграть, изменить.

— Ир, ну не доводи себя, ладно? Умер и умер, туда ему и дорога… Простреленное сердце такой себе диагноз… Лечению тяжело поддаётся, возможен летальный исход. Эй, Ирка! Ты хоть не умирай! Труповозку всё равно одну заказали!