Книга Кукла старого Адама, страница 98 – Марина Болдова

Спать лег, сам себя не понимая.

Думал, не простит мать, а сейчас, утром, уловив запах жарящихся оладий, вновь обрадовался, что она здесь. Но решил, что сегодня же заставит ее рассказать о себе все.

Одинцов натянул спортивные штаны, достал из чемодана футболку, пакет с зубной щеткой, пастой и одноразовой бритвой: хорошо, в чемодане всегда лежит походный набор, все свое он забыл дома в ванной комнате. Нет, не забыл, там просто была дочь, а он не хотел с ней объясняться. Или боялся? Зря, конечно, не сдержался, ударил. Впервые в жизни. Ничего, забудет, вырастут с Андреем – поймут его. А он денег будет присылать на их воспитание достаточно. Только на работу нужно устроиться.

Проходя мимо комнаты бабушки, Иван приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Ему почему-то хотелось, чтобы сейчас все оставалось на своих местах, как было при ней. Он с облегчением удостоверился, что обстановка прежняя, только на стуле, куда обычно любил присаживаться дед, на высокой подушке сидит… кукла. Одинцов вздрогнул, потому что на какой-то миг ему показалось, что это – живая и очень красивая девочка. Но глазки смотрели на него не мигая, розовые губки застыли в полуулыбке, и только локоны слегка шевелил ветерок из приоткрытой форточки. Всю куклу целиком видно не было, скрывал стол, но Иван был уверен, что та не маленького роста.

— Ваня, встал уже? Я блинчиков напекла, пойдем завтракать?

Он обернулся – за ним, теребя передник, стояла мать.

— Это твоя? – кивнул он на куклу.

— Ну… моя. Привезла с собой из Тюмени, жалко было оставлять. Как живая, правда?

— Да уж… у тебя есть дочь?

— Нет, Ванечка, уже нет. Умерла моя девочка совсем малышкой. Я расскажу тебе потом. Давай-ка, умойся и за стол, блинчики остынут. Иди-иди, – подтолкнула она его к выходу, – насмотришься еще на куколку. Память это о Юленьке, сестричке твоей.

Родная сестра! А он ничего не знал…

Он было хотел расспросить прямо сейчас – как так-то? Почему не сказали? Но мать уже повернулась к нему спиной. «Она всегда была полной, а сейчас как тростинка. И морщин на лице, как у древней старушки, а ей и шестидесяти нет», – вдруг заметил он и наконец направился в ванную комнату.

Строкова на входе в следственный комитет встретил Дронов, оперативник, который летал в Тюмень. Вновь тревожно стало на душе, Строков вспомнил это свое состояние сразу же, как подумал об этом городе: вчера перед сном вдруг возникло опасение, что он что-то упустил, не додумал, не доделал за этот день. Словно не хватило точки в конце текста, отчего предложение осталось незаконченным. Он, лежа рядом с женой, какое-то время пытался понять, о чем конкретно эти его невеселые думы, анализировал, задавал себе вопросы, сам же на них и отвечая. Но усталость взяла свое, и он в конце концов так и заснул с неясной тревогой.

Жена за завтраком говорила с ним сквозь зубы, всем видом показывая свое недовольство. Раньше он интересовался, что сделал не так, но в последнее время ей приходилось самой начинать разговор. По тону Строков понимал, насколько серьезным будет список высказанных ему претензий. При первых же ее фразах торопливо проглатывал завтрак, дежурно благодарил, на ходу бросал: «Все обсудим вечером, опаздываю» – и убегал. К вечеру список становился длиннее, но воспринимался легче – уставший Строков жену практически не слушал, голос ее звучал фоном, а он ритмично качал головой, со всем соглашаясь. Чтобы на следующее утро ни о чем не вспомнить. Строков прекрасно осознавал, что приближает конец их брака, а первым подать на развод не решался. Зря, наверное…