Книга Предатель. Я тебе отомщу, страница 80 – Виктория Ким

У входа в суд я выхожу из машины, бросаю дверь, не закрывая её до конца, и стою под мелким дождём, что стучит по асфальту, как тысячи игл. Зонт раскрывать не стала — капли падают на лицо, холодят кожу, стекают по щекам, но я не замечаю, взгляд блуждает по серым стенам здания, сердце колотится в горле.

Сегодня всё закончится, я повторяю это себе, как мантру, но внутри всё дрожит, как натянутая струна.

Как вдруг Артём выныривает из-за угла, словно тень, что ждала своего часа, шаги быстрые, тяжёлые, ботинки шлёпают по лужам, разбрызгивая грязь. Я не видела его с того благотворительного вечера — тогда он был напомаженный, в костюме, с фальшивой улыбкой, а теперь передо мной зверь: глаза красные, налитые, блестят, как у загнанного в угол волка, щетина торчит, рубашка мятая, волосы слиплись от дождя, падают на лоб.

Я замираю, ноги будто приросли к мокрому асфальту, дыхание сбивается, и он хватает меня за руку, пальцы его грубые, липкие, сжимают запястье так, что кости хрустят, тянет к себе с силой, от которой я спотыкаюсь.

— Насть, никакого развода, кончай страдать херней. Ты моя, слышишь? — голос его хриплый, низкий, пропитанный злостью и чем-то ещё, одержимостью, что сквозит в каждом слове, как яд.

— Руки убери, — цежу сквозь зубы.

— Ты моя девочка, моя единственная, — продолжает он, не слыша меня, и пальцы его впиваются сильнее, боль простреливает руку, горячая, острая, но он наклоняется ближе, дыхание его обжигает щеку, воняет перегаром, табаком, чем-то кислым. — Я люблю тебя, Настенька, всегда любил, ты же знаешь, как мне без тебя плохо, — медлит Артём, и слова его липкие, сладкие, как мёд, что он льёт мне в уши, но я вижу его глаза — пустые, дикие, и меня тошнит от этой лжи.

— Отпусти меня сейчас же! — кричу я, и голос срывается, дрожит, рвётся из горла. — Кто-нибудь! Помогите!

Но мои крики тщетны, машина Игоря осталась на парковке, даже охраны не видно, видимо, скрылись внутри из-за непогоды.

Я вырываюсь, толкаю Артёма в грудь кулаками, мокрую рубашку, что липнет к его телу. Он не отпускает, хватает меня за плечи, прижимает к стене здания суда, бетон холодит спину, а лицо его в сантиметре от моего, глаза горят, губы кривятся в усмешке.

— Ты не можешь уйти, Насть, ты моя жена, моя навсегда, — рычит он, и хватает меня за подбородок, сжимает так, что скулы ноют, тянет моё лицо к себе, как будто хочет поцеловать.

Но я отворачиваюсь, бью его по плечам, по груди, ногти царапают его кожу, но силы не равны.

— Ты мне отвратителен, отвали, тварь! — ору, и голос мой тонет в панике, горячей, удушающей, что захлёстывает меня, как волна.

Задыхаюсь, ноги дрожат, и страх — липкий, едкий — сжимает горло, потому что он не человек сейчас, а чудовище, одержимое, слепое, готовое раздавить меня, лишь бы я осталась с ним. Вот о чем говорила его мать, вот, что с ним стало… Как я вообще могла любить этого подонка?! Что он… что он собирается сделать? Насильно заставить меня остаться с ним? Или…

В момент, когда паника и отчаяние окочантельно охватило меня, а слезы уже застилали глаза, меня вдруг откинуло от Артема.

Это Игорь. Он появился, словно из тени, как молния, быстрый, резкий, лицо тёмное от ярости. Одним рывком хватает Артёма за воротник, грязная рубашка трещит в его руках, и оттаскивает его от меня с силой.