Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 104 – Цитианка

— Куда?

Он тянет меня за собой по тропинке.

— Не любишь сюрпризы?

Я качаю головой, чувствуя, как щеки горят от этого поворота.

— Не люблю, когда они пугают. А твои… они всегда такие.

— Тогда привыкай. Сюрпризы — часть меня. Но этот… этот тебе понравится.

Его плечо касается моего, когда мы сворачиваем на узкую тропинку, усыпанную опавшими листьями. Дорожка петляет мимо старых построек, и я замечаю впереди конюшню, из которой доносится ржание лошадей и запах сена. Адарис ускоряет шаг, тянет меня за собой, и мы входим внутрь, где полумрак рассеивается фонарями, висящими на крюках, и знакомый запах лошадей тут же обволакивает нас.

Он подводит меня к стойлу в углу, отпускает руку, и я замираю, не веря глазам — там стоит Лира, моя Лира, серая кобыла с белой звездой на лбу, которую отец подарил мне, перед тем, как я ушла в Ордонанс.

— Лира… — шепчу я, подходя ближе, протягиваю руку, и она фыркает, тыча мордой в ладонь, ее шкура теплая, гладкая под пальцами, и внутри все тает от воспоминаний — о галопе по тренировочной арене, о свободе, которую она дарила на миг.

— Лира? — удивляется Адарис. — Любишь музыку?

— Да… я… — бормочу, отводя взгляд к лошади, чтобы он не увидел, как губы дрожат, и глажу ее морду сильнее, чувствуя, как вместе с ее теплом в памяти всплывает не конюшня и не галоп по арене, а звук виели в маленькой комнате трактира. — Просто… Лира связана с музыкой, а музыка с виелью.

Не знаю, стоит ли открываться настолько сильно Адарису — о виели не знал даже отец, только Сарен, которому я доверила ее на хранение, как кусочек свободы, который не хотела терять. Но я знаю столько всего об Адарисе, возможно, больше, чем он сам хотел, чтобы я знала.

Я выдыхаю, встречаюсь с его взглядом, и слова выходят сами.

— Когда мне было шесть, меня прикрепили к человеку по имени Марек. Он был обычным плотником, а по вечерам и выходным играл в трактире на виели. В свободное время Марек учил меня играть на ней, показывал, как держать смычок и как вытягивать ноты.

Я провожу рукой по гриве Лиры.

— Перед тем, как меня забрали в Ордонанс, он сделал для меня виель. Сам вырезал ее из белого дерева, украсил серебряной вставкой. Он сказал, что музыка будет дарить мне умиротворение, когда мне станет особенно трудно. И теперь… теперь она спрятана у Сарена, а Сарен…

— Пропал, — продолжает он. — Я уже отправил людей на его поиски. Не знаю, получится ли найти Сарена быстро, но ты должна знать, что я не собираюсь бросать это дело, пока не узнаю, где он.

Он на мгновение умолкает, смотрит на меня, будто пытается прочитать по моему лицу, насколько для меня важно это обещание. Я чувствую, как внутри нарастает облегчение, смешанное с тревогой: часть меня не верит, что все так просто, а другая цепляется за каждое его слово, как за спасение.

— Скажи, — добавляет он чуть тише, — ты знаешь, где Сарен мог спрятать твою виель? Или хотя бы где искать?

— Я знаю только то, что он оставил её в казарме под замком, — говорю я, чувствуя, как слова даются тяжело. — Больше он ничего не рассказывал.

Я специально не смотрю на Адариса, боюсь увидеть в его лице ту решимость, которой так часто заканчиваются разговоры со мной. Мне не хочется, чтобы он рисковал ради того, что мне важно, не хочется добавлять ему ещё одну причину ввязаться в проблемы. Он уже и так сделал слишком много, слишком многое принял на себя, чтобы я чувствовала себя в безопасности. Но что бы я сейчас ни сказала, это уже не остановит его, если он захочет пойти дальше. Но почему-то сердце замирает в ожидании его ответа, и я вдруг понимаю, что если он действительно попробует что-то сделать, я уже не смогу отговорить его.