Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 11 – Цитианка

Она смотрит на меня с лукавой улыбкой, будто ей доставляет удовольствие быть в центре этого представления, которое она устроила по среди учебного зала. Остальные девочки цепенеют, одни стараются отвести глаза, другие, наоборот, выпрямляются еще сильнее, будто опасаются, что их тоже могут наказать. Я стараюсь стоять ровно, но тяжелая базальтовая плита давит на ключицу, а цепь врезается в кожу на шее. Свет отражается от мраморных стен, он всюду — белое бельмо, от которого не укрыться, такое же и на полу, и на потолке, даже в нашей форме. В Ордонансе всё белое, будто и сами мы должны стать прозрачными, слиться с этим светом и исчезнуть в нём.

— В следующий раз она, наверное, и у виселицы кому-нибудь руку подаст.

— Далия, угомонись, — бросает Мирель с ленивым равнодушием, словно ей надоело слушать одну и ту же мелодию изо дня в день. Она стоит чуть дальше, плечи узкие, волосы в тугом хвосте. — Ты сама этот камень таскала не меньше других. Или память короткая?

Далия фыркает, будто Мирель просто досадное препятствие в ее маленьком спектакле, и отворачивается, нарочито плавно закидывая белую косу за плечо.

— Старайся не сжимать плечи… и дышать реже, — шепчет Виена, не отрывая взгляда от пола, — тогда шея меньше болеть будет. Главное не трогай цепь, если наставница заметит, сразу добавит еще час.

Я и так стою, не двигаясь, словно сама сделала из того же базальтового камня, что и плита. Даже кивнуть Виене в ответ слишком большая роскошь: если шевельну головой, цепь тут же вонзится глубже, боль отзовется в плечах и ключице. Лучше вообще не шевелиться и не дышать.

Наставница Рейлин выходит в центр зала, держа в руках серебристую указку и девочки все разом выпрямляются.

— Сегодня в Ордонансе будет особый урок, — она словно коршун, проходится взглядом по нашему строю, — Иногда кто-то из вас забывает, для чего он здесь. Думает, что может выбирать между долгом и сочувствием, между порядком и жалостью. Думает, что эрида может позволить себе каплю слабости ради зрелища на городском рынке.

Внутри все сжимается. Мало ей нацепить мне плиту на шею, мало этого ежедневного позора, так теперь еще будет выговаривать при всех, читать лекцию для устрашения.

— Элария, — голос наставницы вычленяет меня из строя, — ты нарушила главный принцип хладницы. Ты забыла, что мы не судим и не спасаем. Ты забываешь, для чего тебе дана эта сила. Пусть эта плита напомнит тебе, что долг хладницы — молча служить, а не вмешиваться в людские дела.

Я медленно поднимаю взгляд, хотя она этого не просит. Да, я нарушила правила. Да, вмешалась в человеческий конфликт, да, стою здесь с этой плитой на шее, но внутри все равно нет раскаяния. Потому, что не жалею. Не тогда, не сейчас. Пусть Рейлин говорит о долге, пусть ставит меня в центр строя, пусть делает из меня урок для всех. Все равно я не могла иначе. Слишком хорошо помню, как тот мальчишка искал среди людей поддержки, как хватался за воздух и подштопанный мешок. Наверное… я какая-то неправильная. Эта мысль тихо поднимается внутри, будто я давно её знала, но не решалась произнести. Если в нас действительно не должно быть сочувствия, значит, то, что я чувствовала тогда, — ошибка и слабость. Кто-то может видеть в этом слабость, изъян, то, что нужно выжечь из меня, пока не поздно. Но я вспоминаю лицо мальчика, его страх, и понимаю, что поступила бы так же.