Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 10 – Цитианка

— Видимо, выпал где-то, — бросает он с сухой усмешкой, пожимая плечами. — Или кто-то проворнее оказался… Рынок, сами понимаете.

Он подбирает нож, убирает его за пояс. В нем нет ни следа сожаления, ни попытки оправдаться. Только легкая, почти насмешливая улыбка на губах.

Перед тем как уйти, он вдруг делает шаг в мою сторону, останавливается вплотную, наклоняется так, что его губы оказываются почти у моего уха.

— Смотришь так, эрида, будто вкус моих эмоций тебе пришелся не по нраву.

Он ухмыляется коротко, бросает короткий взгляд на толпу, словно оценивает, есть ли тут что-то еще интересное. Но любопытство угасает так же быстро, как вспыхнуло.

— До встречи, эрида, — бросает он коротко и уходит с площади.

Гул рынка постепенно возвращается, кто-то подбирает яблоки, кто-то встряхивает мальчишку приводя в чувства, а кто-то отпутает, словно стыдится своей же жажды расправы.

Стою, не двигаясь, смотрю вслед незнакомцу. Он идет сквозь толпу с той самой небрежной уверенностью, что бывает только у тех, кто привык выходить победителем из любой схватки. Его силуэт исчезает за поворотом, но внутри меня все еще отзывается остаток его эмоций.

Кто-то резко тянет меня за руку, и я выныриваю из своих мыслей. Передо мной стоит мальчишка, всё ещё дрожит, мешок прижат к груди, пальцы вцепились в ткань так, будто боится отпустить хоть на миг.

— Эрида… — он смотрит на меня с отчаянием и благодарностью сразу, — спасибо… ты спасла мне жизнь… правда… спасибо…

Инстинктивно одергиваю руку. Я не привыкла к прикосновениям, тем более таких простых, человеческих, искренних. Из толпы кто-то тут же подскакивает, грубо хватает его за плечо и оттаскивает в сторону.

— Ты что, сдурел? — шипит женщина в темном платке. — К эриде прикасаешься! Не смей, нельзя эриду трогать, понял?

Мальчик пятится, мотает головой, испуганно глядя на меня.

Я смотрю на его руки, на мешок, на лепестки огневицы, рассыпанные по мостовой, и только потом — туда, где исчез незнакомец. Выдыхаю коротко, напряжение в плечах немного отпускает, но внутренний жар не уходит.

Рынок снова шумит, пахнет рыбой, пылью и жареным хлебом. Люди переговариваются, торгуются, ругаются. Мир собирается обратно, будто ничего не случилось. А я всё ещё стою посреди площади, где минуту назад балансировала между людским законом и собственной природой.

Мальчишка исчезает в толпе вместе с женщиной. Я смотрю ему вслед и никак не могу решить, кому повезло больше — ему, что остался жив, или мне, что смогла вовремя отступить от того ядовитого потока эмоций.

Остатки его ярости всё ещё горят внутри. Не исчезают, не рассеиваются, как обычно. Привкус злости, этот раскалённый металл всё ещё держатся во мне, будто чужая тень пытается найти место под кожей. Провожу рукой по волосам, поправляю капюшон, пытаясь вернуть лицу спокойствие. В груди перекатывается глухая усталость, но я знаю, что впереди все то же самое — список новых обязанностей, придворные инструкции, тревожные мысли.

Валериана… мелисса… ромашка… шал… Шалфей. Мне нужен шалфей.

Пальцы невольно сжимаются в кулак, чтобы не выдать дрожь. Я должна купить травы для принца.

Служить, служить, служить…

— Если когда-нибудь надумают переименовать камень повинности, его стоит назвать в твою честь, Элария. Вот бы кого ставить в пример. Наш образец упрямства. — Далия говорит негромко, но ее слова разлетаются по строю быстрее, чем сигнал тревоги. — Ты его носишь чаще, чем все остальные вместе взятые. Скоро резьбу на цепи подправят специально под твой ворот.