Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 112 – Цитианка

Слова выходят тихо и почти стыдно.

— Никогда… — повторяет он с ноткой удивления и чего-то теплого, что заставляет мое сердце подпрыгнуть. — Ты хранила себя? Даже не зная, кто будет твоим господином?

— Да.

Слышу, как диван тихо скрипит, когда он наклоняется вперед, локтями упираясь в колени, и между нами словно становится меньше воздуха.

— А если бы тебе достался кто-то старый? Какой-нибудь лорд с седой бородой, с брюхом и руками, которые трясутся? Ты бы все равно хранила себя для него? Лежала бы под ним, думая о долге?

Я сжимаю пальцы на одеяле, не сразу нахожу ответ. Мысли путаются, потому что он произнес вслух то, чего я старалась не представлять. Голова начинает болеть от этих образов, но я знаю точно, что это было бы хуже любого наказания и любого отцовского ремня.

Адарис ощущает мое напряжение — я знаю это по тому, как диван скрипит, как шаги его тихо приближаются по ковру. Матрас прогибается, когда он садится на край кровати.

— Можно? — спрашивает он осторожно, будто и сам не знает, как к этому подступиться.

Я киваю в темноте, подвигаюсь чуть в сторону, одеяло шуршит, и он осторожно ложится рядом, чтобы не задеть.

— Ты уже все обо мне знаешь, любопытная хладница, — продолжает он. — Мои тени, мою музыку, мою ярость… А я о тебе почти ничего. Кроме того, что у тебя есть друг, и что ты играла на виели — той, что спрятана где-то в казармах.

Я отвожу взгляд и сразу в голове возникают белые стены Ордонанса, ровные ряды кроватей, щелкающие каблуки наставниц, бесконечные голоса, требующие быть покорной. Я провела там большую часть своей жизни, но почему-то сейчас не хочется говорить о плохом. Вспоминаю то, что осталось в памяти как приятное. О тех редких минутах тишины после вечерней переклички, когда можно было спрятаться в уголке библиотеки, чтобы не слышать споров в общем зале. О длинных вечерах, когда мы с Ликой и Виеной тайком читали хроники под покрывалом и шептались до рассвета, тихо смеясь, чтобы не услышали наставницы. Вспоминаю, как однажды на весеннем солнце мы с Сареном карабкались на крышу, чтобы посмотреть на город. Мы сидели там, пока нас не нашли, и придумывали, куда сбежим, если однажды решим не возвращаться.

— Ты прав, я любопытная, — говорю я наконец. — И если хочешь знать обо мне… то слушай. Жизнь в Ордонансе была… строгой. Отец отдал меня туда раньше всех — в восемь лет. Сказал, что мой характер слишком упрямый, и нужно выжечь это пораньше, чтобы я стала идеальной. Другие эриды приходили в десять, а я уже стояла на гальке босиком, повторяла клятвы и училась гасить эмоции, которых у меня тогда еще было полно.

— Упрямая с шести лет? Не удивлен.

Я улыбаюсь в темноту, и продолжаю, чувствуя, как воспоминания теплеют внутри.

— Были забавные случаи… ну, или забавные теперь, когда вспоминаю. Мне было двенадцать, мы стояли в общем зале, ждали наставницу Рейлин, а я вдруг начала ее изображать. Встала перед всеми, скопировала ее походку, сложила руки за спиной, как она любит, и стала вести урок ее голосом. Лика еле держалась, Виена почти падала со смеху, остальные тоже старались не смотреть на меня, чтобы не засмеяться. Я подумала, что у меня получилось даже лучше, чем у самой наставницы, и уже собиралась закончить, — я отвожу взгляд, поправляю одеяло, не сдерживая улыбку.