Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 25 – Цитианка

Хладницы тоже подчинены правилам, как и любой другой. Я знаю устав, границы, наказания. И если господин нарушит закон ради справедливости… внутри сразу возникает сомнение. Потому что слово «справедливость» звучит красиво, но оно слишком зыбкое. Закон я понимаю: он записан, его можно выучить, его можно нарушить или соблюсти. А справедливость — кто её определяет? Тот, у кого больше власти? Тот, кто громче говорит? Тот, кто уверен, что поступает правильно?

— Ваше Высочество, — я делаю короткую паузу, чтобы голос не выдал лишнего, потому что ответ который я готова дать не будет удобным.

— Кто определяет, что справедливо, а что нет? Закон один для всех. Он записан, закреплён и одинаково действует для каждого, независимо от имени и положения. Справедливость же у каждого своя. У моего господина — своя. У меня — своя. У тех, кто стоит за дверями этого зала, — своя. И если каждый начнёт нарушать закон ради собственной справедливости, порядка не останется вовсе.

Я не оправдываюсь и не склоняю голову.

— Я хладница и обязана быть рядом со своим господином, удерживать его разум холодным, чтобы решение не рождалось из ярости, страха или чувства собственной правоты. Но я не имею права превращать его личную справедливость в оправдание для разрушения закона. Справедливость, которая существует только в голове одного человека, — слишком опасна, чтобы ей подчиняться слепо.

Я замолкаю и опускаю взгляд, позволяя тишине поставить точку вместо меня. Принц смотрит на меня уже более внимательно.

— А что в человеке определяет, что справедливо, а что нет?

— Не знаю, Ваше Высочество, — отвечаю с заминкой, — наверное, то, что он чувствует внутри, когда выбирает. Скорее всего это совесть.

— Король должен править по совести или по законам?

Вопрос повисает в воздухе, и вместе с ним я сама. Понимаю, что принц ставит меня туда, где мне вообще не положено стоять. Хладнице не задают таких вопросов. От хладницы ждут выполнения долга и отсутствия собственного мнения. Он спрашивает о том как должен править король, словно забывает кто я и где мое место по уставу. А может, наоборот, помнит слишком хорошо и проверяет, выйду ли я за дозволенные границы.

Во мне борются два импульса. Первый — сказать, как учили: что я хладница и не мне рассуждать о власти, что король правит по законам, а я служу. Это безопасно. Второй — сказать то, что я действительно чувствую. Не как хладница. Как существо, которое слишком долго наблюдало за людьми, их страхами, их гневом и их оправданиями.

— По закону легче, — отвечаю, опуская взгляд. — Легче потому, что закон снимает ответственность. Он уже написан, утверждён, закреплён печатями и подписями. За ним можно спрятаться. Можно сказать, что так велено, так положено, таков порядок.

Я делаю короткую паузу, чувствуя, как тишина в зале сгущается. Совет слушает. Отец слышит каждое слово. Принц ждёт продолжения, и я понимаю, что если сейчас остановлюсь, ответ будет неполным.

— Но совесть тяжелее, — продолжаю я тише, чем собиралась. — Потому что она не делится на строки и статьи. Её нельзя переложить на другого. Когда король выбирает по совести, он остаётся с этим выбором один.

Я не поднимаю головы. Мне не нужно смотреть на него, чтобы знать, что он слушает внимательно.