Книга Когда родилась луна, страница 161 – Сара А. Паркер

Пока не смягчились.

Прежде чем я уловил проблеск… чего-то. Нежного чувства, пронзившего мою грудь. Я подумал, что ее воспоминания все еще там.

Где-то.

Аврора трижды поднималась и опускалась, пока Райган мчался над равнинами, чтобы доставить нас сюда как можно быстрее, и все равно я не хочу спать – бешеное количество энергии бурлит в моих венах, накачивая мышцы. Я представляю себе кровь на руках, пальцы, рвущие плоть, кости, ломающиеся в моей крепкой хватке.

Тяжелые шаги Грима вторят моим, когда я, хрустя костяшками пальцев, спускаюсь по широкой лестнице, ведущей в полумрак тренировочного ринга.

Я разделяю свое пламя на порхающие в воздухе сегменты, которые цепляются за горючие головки множества факелов, с шипением впиваются в них и заливают просторную круглую грубо вырубленную пещеру яростным янтарным светом.

Я не создавал это пространство с особой тщательностью. Потолок не высок и не величественен. Я не старался отполировать стены до блеска.

Это пространство – именно то, что нужно, ничего лишнего. Боевой круг размером с кратер, где можно помахать кулаками и рассечь кожу. Сломать кости и укротить свои дикие порывы, пока они не обрели свой собственный убийственный пульс.

Когда я ступаю на песок, усыпанный железной крошкой, голоса в моей голове гаснут, как задутое пламя. Я направляюсь к центру круга, дверь с грохотом захлопывается, а затем раздается звук сбрасываемых Гримом ботинок.

Я прижимаю одну руку к груди, затем другую. Тонкие корки, которые начали образовываться на моих ранах, снова трескаются при этом движении, теплая кровь стекает по моему торсу и капает на песок.

— Я не в настроении сдерживаться, – рычу я, поворачиваясь.

Куртка Грима лежит на земле рядом с его ботинками, голова опущена, он распускает завязки на своей черной тунике и стягивает ее через голову, обнажая спину, бледная плоть которой представляет собой сморщенное месиво. Как будто она расплавилась, перемешалась, а потом внезапно затвердела.

Он поворачивается, и я отвожу взгляд.

— Я тоже, – выдавливает он из себя, и мне приходится приложить немало усилий, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица. Чтобы сдержать шок от звука его голоса: его грубоватый тон свидетельствует о том, как мало он им пользуется.

Он идет ко мне, глядя на меня из-под копны снежных прядей, наполовину скрывающих его лицо, широкие плечи напрягаются, когда он сжимает руки в кулаки.

— Хорошо,– рычу я, а затем бросаюсь на него.

Мы сталкиваемся в череде ударов, которые разрушают больше, чем строят, кровь заливает песок, когда мы выпускаем нашу ярость единственным понятным нам способом.

Кулаки к кулакам.

Рычание за кровожадным рычанием.

Ярость к гребаной ярости.

Агни закрывает деревянные ставни, отрезая большую часть света, а я опускаю Эллюин на большой тюфяк в одной из многочисленных гостевых комнат, сложив ее вялые руки на груди. Замерев, я рассматриваю поврежденную кожу по бокам ее ногтей и хмурюсь.

Интересно…

Либо это дурная привычка, либо ее преследует мысль о том, что на ее руках может быть чья-то кровь.

Интересно, что из этого?

Я подтягиваю шелковую простыню к ее подбородку, убирая прядь только что причесанных волос с ее чистого лба. Ни следа шрама, который она бы вечно носила как испорченную версию диадемы, что когда-то была на ней.