Книга Когда родилась луна, страница 47 – Сара А. Паркер

Кровь во мне превращается в магму.

— Он бил тебя хлыстом? За то, что ты забывала соединять буквы? – переспрашиваю я, и ровный голос не выдает ярости, бурлящей в моих венах.

— Придурок, я знаю. Но Паха говорит, что жалуются только слабые, так что вместо этого я написала своему наставнику сонет о ненависти, в котором он сгорал в огне,– говорит она с торжествующей ухмылкой. Как будто думает, что это компенсирует его поведение.– Теперь каждый раз, когда я пишу что-то своим идеальным почерком, мне хочется ударить его по шее. Не то чтобы я умела, но все равно хочется.

— Мне хочется отрубить ему голову.

Она смотрит на меня округлившимися глазами. Открывает рот, закрывает его, качает головой и снова опускает взгляд на кружку.

Наверное, думает, что я шучу.

Но я не шучу.

Я бы также хотел отрубить голову ее Пахе. Хотя не говорю этого.

— Поэтому ты убегала раньше?

— Нет.– Кизари выхватывает у меня напиток и делает глубокий глоток, заставляя меня хмуриться, а затем опускает кружку, морщась.– А почему ты в Сумраке?

— Кое-что ищу… Королева задолжала мне услугу. Кадок в Дрелгаде. – Я пожимаю плечами. – Время подходящее.

— А если он узнает?

— Не узнает. Если только ты не расскажешь.

— Возможно, мне стоит подумать об этом. Я довольно сильно оскорблена вкусом этой медовухи, которую ты позволил мне выпить, не предупредив.

Я приподнимаю бровь. Уголок моего рта слегка подрагивает – только потому, что она тоже улыбается. Через мгновение ее улыбка исчезает.

Как и моя.

— Тебе нужна помощь.

На этот раз она опускает наполовину пустую кружку на стол гораздо аккуратнее, заглядывая в нее и прикусив нижнюю губу.

Я вздыхаю.

Наклонившись вперед, кладу руки на стол.

— В чем дело, принцесса?

Кизари сглатывает, и слышно, как бешено колотится ее сердце, словно она собирается с силами перед битвой.

Ее голос превращается в хриплый шепот, когда она наконец говорит:

— Я… слышу его.

— Кого?

Еще один глоток – и она смотрит на меня остекленевшими глазами, поднимая бледную руку к своей диадеме.

К Эфирному камню.

Моя кровь застывает в венах.

Я откидываюсь на сиденье и смотрю на нее. В голове теснятся мысли, которые я не могу обуздать настолько, чтобы высказать хотя бы одну.

По ее щеке скатывается слеза, и я вижу ее.

По-настоящему вижу.

Темные круги под глазами. Хрупкую, похожую на скелет руку и то, как сильно выступают скулы. Ногти, кое-где обгрызенные до крови.

Она чахнет…

Внутри поднимается что-то свирепое и дикое.

Я наклоняюсь вперед, выталкивая слова сквозь стиснутые зубы:

— Как долго?

Кизари моргает, по щеке скатывается еще одна слеза, которую она быстро смахивает. Опускает взгляд на столешницу.

— Точно не знаю. Мои няни говорили, первые несколько фаз после рождения я кричала без остановки, что они считали странным, потому что диадема должна была ослабить меня. Они подозревали, что я уже тогда слышала Творцов и кричала, чтобы заглушить их болтовню, поэтому надели на меня железное ожерелье. Сказали, я сразу же успокоилась.

Я сглатываю.

Я слышал, что она была беспокойным ребенком, но списал это на отголоски травмы, нанесенной ей началом жизни в этом мире – мире, который я возненавидел.

— Но по мере взросления тишина раздражала так, что не описать словами, и я не могла избавиться от ощущения, что мне чего-то не хватает. Когда мне исполнилось восемнадцать, я сняла ожерелье. И все, что я услышала… это плач, – хрипит она.