Книга Порабощенный лис, страница 46 – Forthright

— Да. И хорошо. Роды нервируют Арджента.

— Ему не нравятся дети?

Санса присела у сундука, полного обувных коробок.

— Однажды он попытался объяснить. Как в теле зарождается новая жизнь, как дух разделяется надвое. Амаранты ощущают то, что невидимо нашему глазу. Но вообще он просто очень чувствительный. Переживает, когда мне больно, – тихонько прибавила Санса.

— А как реагирует Гинкго?

— О, он настоящий любящий дядя. Отличный помощник. – Санса рассмеялась: – Из нашего садовника получается прекрасная няня.

— Потому что лисы любят гнездиться.

Санса кивнула:

— И потому что дети для них – сокровище. Амаранты больше не размножаются, как люди, поэтому каждую новую жизнь воспринимают как драгоценность.

Цумико обдумала услышанное, а затем спросила:

— Разве не получается тогда, что и Гинкго дорог Ардженту?

— Конечно.

— Тогда почему Гинкго думает, что отец его ненавидит?

Повернувшись к хозяйке, Санса внимательно посмотрела на нее:

— А почему ты думаешь, будто Арджент ненавидит тебя?

— Он сам так говорит.

Санса лишь отмахнулась:

— Когда дело касается лис, надо смотреть не на слова.

— И на что мне тогда смотреть? – уточнила озадаченная Цумико.

— Лисы не зря прячут свои хвосты. По ним и определяй.

Прежде чем вернуть хозяйку Ардженту, Санса настояла, чтобы Цумико посвятила время себе – размялась, выкупалась, поела. Девушка поддалась напору Сансы и, с еще мокрыми после мытья волосами, принялась за тарелку дымящегося супа, пока кухарка рылась в своем запасе восстанавливающих чаев.

Гинкго прошаркал на кухню с книгой под мышкой.

— Папа меня выгнал. Майкл его моет.

— Арджент идет на поправку. – Санса наполнила глиняный чайник кипятком и положила две большие ложки смеси из сухих листьев и веток. Поставив на поднос с чаем приземистую металлическую жестяную банку и зеленую стеклянную бутылку, она пояснила: – Пойду дам ему последнюю дозу хаддлбада, – и вышла.

Налив себе настою из чайника на дальней конфорке, Гинкго отошел в другой конец комнаты, где в эркере стоял диван. Растянувшись на потертых подушках с кружкой в руке, он принялся перелистывать страницы. Цумико покончила с едой и ополоснула миску, прежде чем прервать затянувшееся молчание.

— Эти растения – твои?

Гинкго опустил ноги и похлопал по месту рядом с собой:

— Добро пожаловать в мой зимний сад. – Он поставил пустую чашку на пол и махнул в сторону джунглей из висящих над головой корзин. – Раз уж папа никого не пускает в большую оранжерею, я забрал это место.

— Почему он не впустил тебя? Разве ты не садовник Особняка?

— Думаю, отец считает это место своим. – Гинкго не сводил глаз с книги, лежавшей у него на коленях. – Раньше Эими заставляла его пускать ее внутрь, но, думаю, ему это не нравилось. Впрочем, он и ее перехитрил. Люди забывают об оранжерее, если только на нее случайно не наткнутся.

— Он что-то выращивает внутри?

— Вероятно. Я знаю, что Санса просит у него кое-что для своих чаев. – Гинкго побарабанил пальцами по краю книги. – У меня такое ощущение, что внутри полно дорогих ему вещей. Вот почему меня туда никогда не пускали.

Цумико посмотрела сквозь залитую солнцем зелень:

— Я могу понять тягу соорудить себе убежище и могу понять желание быть принятым там.

Он наклонился к ней: