Книга Барышня-попаданка. Лайфхаки из 21 века, страница 13 – Вивьен Ламур

— Слушаюсь, — кивнул Степан.

Мы двинулись к погребу. Я шла за Евдокией, Степан сзади.

У входа Евдокия достала из-под фартука связку ключей, нашла нужный, отомкнула висячий замок. Только тогда откинула тяжелую крышку. Без нее в имении и шагу ступить нельзя. Даже если ты барышня, но без спросу ключницы даже в погреб не суйся.

Степан зажег фонарь, спустился первым, посветил.

— Ступайте осторожнее, барышня, — сказал он. — Ступеньки скользкие.

Я спустилась по шатким ступеням. В погребе было прохладно, темно, только желтый свет фонаря выхватывал из мрака бочки, кадки, корзины. Я огляделась: яблоки свалены прямо на картошку, на стенах кое-где темнела плесень, на кадках — ни одной подписи. Все, видимо, держалось в голове, на глаз.

— Показывайте, Евдокия, что у вас есть, — сказала я.

Она нехотя повела рукой.

— Капуста квашеная, барышня. Огурцы соленые. Грибы. Яблоки моченые. Картофель, морковь. Все, чем богаты.

Я подошла к кадке с капустой. Сверху лежал гнет, рассол был мутноват.

— А когда солили? — спросила я.

— В октябре, барышня.

Я обошла погреб. В углу нашлись прошлогодние листья: дубовые, вишневые. Их клали при засолке, чтобы огурцы хрустели да капуста дольше стояла. Но теперь они завяли, отсырели, только гниль да лишнюю прелость давали. Их бы выбросить, в огороде на удобрение пустить, а не в погребе держать.

— Евдокия, — сказала я, — давайте-ка мы тут порядок наведем.

Она вздохнула, но спорить не стала. Степан стоял молча, ждал, что скажут.

— Степка, — сказала я, — выгреби-ка вон тот угол. Листья, ботву вон, в огород выкинешь, пусть перегнивает.

Он кивнул, принялся за дело. Быстро собирал листья в мешок, найденный среди прочей утвари.

Я задумалась. В блогах, которые я смотрела в прошлой жизни, часто показывали, как хранить запасы: баночки подписаны, все по полочкам, по фэншую. А у подруги на даче вообще была отдельная тетрадка с планом кладовой: что где лежит, когда закатано, когда вскрывать. И все аккуратно, красиво, ничего не теряется и не портится.

Здесь же бумажные этикетки в сырости ни к чему: размокнут, чернила расплывутся. Но можно придумать проще.

— Степан, — окликнула я, — найди-ка мне дощечек тонких. И карандаш, если есть.

Он вышел с мешком, а вернулся с несколькими гладко обструганными плашками и огрызком карандаша.

— Вот, барышня, — сказал он, протягивая. — В кабинете нашел, у барина на столе лежал. А мешок я в огород отнес, пусть перегнивает.

Я взяла дощечку, написала: «Капуста квашеная, октябрь». Привязала бечевкой к кадке.

— Видите, — сказала я. — Карандаш сырости не боится, надпись не расплывется. И другим понятно будет, где что и когда заложено, если кому вздумается передвигать или… мало ли причин.

Евдокия подошла, посмотрела. Помолчала, потом сказала:

— А что ж, дело. И впрямь сподручнее.

Мы с Евдокией обошли все кадки и бочки. Я под ее диктовку написала на дощечках: «Огурцы соленые, август», «Яблоки моченые, сентябрь», «Грибы соленые, октябрь». Евдокия привязывала бечевкой.

Я видела, как она водила пальцем по надписям, шевелила губами. Грамотная, хоть и ключница.

— Теперь видно, что к чему, — сказала я. — Не надо гадать, не надо каждую кадку открывать. Взял ту, где пораньше заложено, и хватит.

— И то верно, — ответила Евдокия. — А то вечно ломаем голову: эта уже готова или еще постоит.