Книга Бунтарь, страница 41 – Лена Лето

Мы едва знакомы, если подумать. Я знаю, где она обедает — в маленькой закусочной с зелеными шторами, там суп подают в керамических мисках. Знаю, в какую ездит парикмахерскую — на углу улицы с лавкой старинных книг. Знаю, на какую сторону выходят окна ее спальни — на север, туда, где зимой солнца не бывает, только лунный свет. А о ней самой почти ничего не знаю — но хочу узнать. Просто чтобы стать ближе.

Как выплеснуть из себя эти долбанные мысли?..

Я знаю как.

Иду в рабочую часть мастерской. Здесь все как всегда: пыль на полках, заляпанных краской, запах олифы и холод такой, что пар идет изо рта.

Ставлю холст на мольберт. Тюбики с краской закладываю за ремень: кадмий желтый, ультрамарин, охра, кадмий красный, белый, фиолетовый — мой патронташ художника.

Разминаю пальцы.

Меня аж потряхивает от эмоций, от лютой необходимости придать им форму, текстуру и цвет.

Кажется, будто сейчас во мне, в самой сердцевине, происходит что-то важное. Такое чувство, что я смогу что-то нащупать — свой голос, свой стиль. Как в темноте, когда тянешь руку к стене и вдруг находишь выступ, которого раньше не замечал.

Я словно всю жизнь шел к этому моменту.

Не думаю о композиции, о свете, о перспективе — кисть будто живая, сама меня ведет. Сначала краска ложится пятнами — густыми, тяжелыми, как следы на мокром песке. Потом линиями — резкими, нервными, похожими на кардиограмму. Кажется, еще чуть-чуть, и что-то проявится на полотне…

И вдруг кисть зависает в воздухе.

Что-то не так. Не то.

Снова…

Блять, да что такое?!

С таким же азартом я мог бы бить посуду или бежать стометровку. Это выброс адреналина — и все. Пустой кайф, химическая реакция тела, которое хочет убедить мозг, что он жив. Но где здесь я?!

Размазываю краску по холсту пальцами, запястьями, локтями. Это не боль, не пустота, не ядовитая привычка к отсутствию женщины, которую люблю, — а просто! какая-то! хрень!

Смотрю на кисть — деревяшку с щетиной — и не понимаю, что с ней делать. Я словно внезапно разучился рисовать.

Ледяные мурашки пробегают по позвоночнику.

Швыряю холст в дальний угол.

— А-а-а-а-а! — ору, обхватив голову руками.

Да пошло все в жопу!

Не-е-е-ет, не в жопу — в топку!

Хватаю с пола кипу холстов и тот, с недорисованными сливами, тоже.

Все, что я делаю, не имеет смысла.

Мое творчество не имеет смысла.

Пусть все сгорит — до тла. До пустоты.

Пусть все исчезнет.

Возвращаюсь в спальную часть мастерской и пытаюсь запихнуть холсты в камин. А они никаким боком не влезают!

Прихватив с собой рулон туалетной бумаги для розжига, иду с холстами на балкон. Балкон не остеклен, пол покрыт неровным слоем снега. Расчищаю подошвой ботинка круг до серого бетона. Разматываю рулон, сверху домиком составляю холсты.

Сажусь на корточки, не торопясь прикуриваю сигарету спичками из гипера. Потом, ладонью прикрывая от снега живое пламя, засовываю спичку в «домик» и поджигаю бумагу. Она быстро вспыхивает, огонь начинает метаться в закрытом пространстве, облизывая края холстов, оставляя черные следы. Будто кровь, только из другого измерения.

Отхожу на пару шагов и прислоняюсь к стене. Холодный бетон обжигает спину через футболку, но мне от этого хорошо — секундная передышка для мозга.

Смотрю, как пылающие клочки бумаги поднимаются на уровень поручней и черными снежинками вперемешку с белыми оседают на пол. Снег падает на руки, на лицо. Я смаргиваю снежинки с ресниц.