Книга Бунтарь, страница 44 – Лена Лето

Будто что-то внезапно вспомнив, он оглядывается на рисунки, разложенные на полу.

Я чувствую, как идет работа его мозга. Как где-то в глубине его души загорается идея, которая потом переродится в искусство.

— Почему у меня так не получается? — выпаливаю я. — Почему я столько лет пытаюсь создать что-то стоящее, но не могу? Может… это вообще не мое?

— Ты действительно так считаешь? — Отец поднимает взгляд и впервые за последние месяцы смотрит на меня вот так — прямо, глубоко.

Вместо ответа кладу на стол картину с обгоревшими сливами.

— Я будто бьюсь головой о стену, но стена, кажется, крепче. Похоже, эта стена — мой потолок.

Отец внимательно рассматривает картину, опираясь о стол ладонями.

— Надеюсь, ты не показывал это своей девушке? — с легкой насмешкой говорит он, и я расцветаю внутри от такого тона его голоса. — Это даже не порнография, это домогательство.

Улыбаюсь уголком губ.

— Нет, не показывал.

Отец тяжело выдыхает, присаживается на край стола — темная фигура на фоне света, падающего из окна.

— Ты умеешь чувствовать, сын. Но чувству нужна форма. Ищи. — Он с нажимом тушит сигарету в переполненной пепельнице, несколько окурков вываливаются на стол.

— И как я пойму, что нашел?

— Будет такое ощущение… — отец на мгновение задумывается, — будто твои легкие долгое время были заполнены воздухом, и наконец получилось выдохнуть. Ты поймешь, когда творчество станет выдохом.

Повторяю про себя его слова. Хочу, чтобы они выбились на моей памяти, как татуировки на коже.

Есть еще кое-что, о чем я очень хочу его спросить. Смотрю на наброски, устилающие пол. Потом на женщину с крыльями, нарисованную на стене, — половина граффити закрашена черным. К горлу подкатывает горький ком.

Меня лихорадит. Я забираюсь под два одеяла, а дрожь не проходит. У меня нет температуры, мне просто херово. Херово так, что не знаю, как пережить ночь.

Сегодня я спросил у отца, как понять, что ты встретил ту самую, единственную.

— Это не нужно понимать, — ответил он, склонив голову. Я слышал в тишине его медленное тяжелое дыхание. — Это… — Он запнулся. Потер пальцами глаза, будто туда попал дым, — самая очевидная вещь на свете.

От тона его голоса тело прошило дрожью. И еще от того, что до меня наконец дошло… Я так злился на него: за то, что он замуровал себя в этом доме; за то, что ушел вместе с мамой и только делал вид, будто остался… А теперь я понял. Я его понял.

Я опустил взгляд на листы — на стаю крылатых женщин, застрявших в этом мире вместе с отцом. Бумага старая, пожелтевшая, где-то примятая, где-то топорщится, будто на нее попала вода.

Я мог представить, как отец рисовал их снова и снова. Я хорошо знаю это состояние, когда чувства невозможно выразить ни словами, ни криком. Когда ты заперт в собственной голове, как в палате с мягкими стенами, — просто потому, что ее нет рядом.

— Ты можешь ничего о ней не знать, — продолжил отец. — Между вами может быть целая пропасть. Но для тебя это не имеет значения. Она твоя и все. И других вариантов нет.

— Пап, — перебил я его, ощущая, как по рукам побежали мелкие мурашки. — Кажется, я чувствую то же самое.

Отец поднял на меня взгляд, уставший, внимательный и теплый, будто подсвеченный изнутри. Он смотрел так, кажется, целую вечность. Сигарета в его пальцах истлела почти до фильтра. Потом он прикурил новую сигарету и кивнул на пачку.