Книга Развод на спор, страница 123 – Любовь Попова

— Не понял.

Вчера она стонала, кричала, брала меня за шею и просила не останавливаться

Вчера она была другая.

А сейчас она смотрит на меня так, словно я прохожий.

— Ты вчера стонала как сука, а сейчас делаешь вид, что тебе плевать? — вырывается у меня. Хотя с сукой лишканул. Вряд ли оскорбления будут способствовать примерению. Но как же бесит. В ней словно умерла актриса. Ну нельзя же быть настолько равнодушной.

\Даша сжимает кулаки, дыхание учащается.

— Я разве сказала, что мне плевать? Я лишь сказала, что больше не буду этим заниматься с тобой.

— А с кем будешь? — рявкаю, и хочу, чтобы в её ответе была пустая шутка.

Она замолкает на секунду, смотрит в небо, словно собирает слова, как камни, и бросает их в меня:

— Только в твоём больном мозгу может возникнуть мысль: обязательно заменить одного на другого. А вдруг — представь — я захочу быть одна. Самореализоваться. Не за счёт крутых мужиков, меряющихся членами, а сама — своими руками, своей головой.

Хочется закричать, рассмеяться.

— В твоём понимании «самореализация» — это таскать подопечных по лесам и мелькать в кадре с Северовым? — не выдерживаю и швыряю ей в ответ.

Она глубоко вдыхает, громко выдыхает; в этом выдохе — буря.

— Ты… — начинает она, и это «ты» звучит так, будто её ломают. — Ты ничего не понимаешь. Я хочу самой решать, кто что когда и с кем. И если я буду трахаться, то только потому, что сама этого хочу. Ты сделал то, что хотел. Теперь я буду делать то, что хочу я. Я взрослая женщина.

— Ты взрослая дура, — самому противно насколько ситуация вышла из-под контроля. Я был уверен, что пройдет пару дней, мы потрахаемся и все вернется на круги своя. Все будет как раньше! — Даш… Ну все же так хорошо было вчера.

— Да, хорошо… когда ты не называешь меня дурой и сукой, — отрезает она. — Вчера действительно было хорошо. Но ты как чёртова карета: после каждой поездки превращаешься в тыкву. Я больше не хочу таскать эту тыкву на себе в ожидании следующей ночи.

— Отлично. Тыква. Оригинально, Даш, — говорю я с горечью и киваю в сторону девчонок, которые устали нас ждать и вернулись. — Пошли, золушка, лакеи там ждут.

— Дурак, — коротко шипит она, и в этих двух слогах — всё то, что она не выговаривает: что я сломал её, что украл её доверие, что никакие «извини» теперь не имеют веса.

Я знаю правду: я сломал её.

И это знание хуже любого удара.

Внутри всё крутится: обида, вина, голод вернуть прежнее — и одновременно страх, что она не вернётся. Хочется и силой вернуть ту Дашу, и чтобы она ушла, доказав собственную независимость.

В голове роятся глупые, злые мысли — как бы ударить, чтобы мозги встали на место; как заставить её признать, что всё не зря; как вернуть ту влюблённую девчонку, что смотрела на меня с благоговением. Но это тупиковый путь: любая сила усугубит бунт.

— Понял, — выдыхаю, и это не победа. — Понял, что сломал тебя. Ты права: секс перестал быть символом любви, как ты говорила раньше.

Мы с Тасей вернулись домой не отдохнувшие — выжатые, усталые, словно тащили не рюкзаки, а мешки с булыжниками.

Этими булыжниками, наверное, и были наши собственные комплексы, страхи, неотпущенные обиды.

Первым делом мы начали убираться. Вместе. Что, по правде, казалось чудом — раньше Тася могла часами сидеть в телефоне, но не браться за тряпку даже под угрозой катастрофы. А тут — сама взяла ведро, тряпку, наполнила таз водой.