Книга Развод на спор, страница 155 – Любовь Попова

Я сжимаю зубы, чувствуя, как меня потряхивает от злости — нерастраченной, жгучей, как желание утопить этого мальчишку в его собственной грязи. Руки сами сжимаются в кулаки, представляя, как я вминаю его рожу в асфальт.

— Тамару, кстати, он снял.

— Он?

— Ага.

— А Дашу он тоже уже выложил?

— Ну нет, он же не дурак, за жену твою прилететь ведь может. А ему этого не нужно.

— Тогда откуда?

— Да скорее всего монтаж и попытка поднасрать отцу, который когда-то кинул его с матерью в бедственном положении.

— Прям бедственном? Что, вместо порше они стали ездить на китайце?

— Мать спилась, начала таскать мужиков, а мальчик всё это видел. Ну а папаша и пальцем не пошевелил, слишком был занят карьерой. Знаешь, а ведь сынок нам поможет. Так что ты его не трогай пока, пригодится ещё.

— Это если он не попадётся мне на глаза.

Мы прощаемся с Рустамом у выхода из сауны — крепкое рукопожатие, взгляд в глаза. Я иду в свою подсобку, тело ноет от ушибов, но внутри — облегчение. Наконец-то план. Заглядываю внутрь и не узнаю свой свинарник: вещи сложены в аккуратные стопки, пол вымыт до блеска, а на диване — новое постельное бельё, белое, хрустящее. Рядом стоит контейнер с моими любимыми котлетками в панировке. Запах... какой же, сука, запах — домашний, манящий, как воспоминание о ней.

И моя подушка. Моя чёртова подушка. А на ней — записка размашистым почерком: «Квиты!»

Я наедаюсь до отвала, чувствуя, как тепло разливается по телу, падаю на свежее постельное бельё и улыбаюсь, представляя ужас в глазах Даши, когда она сюда заглянула. Даже в почерке чувствуется это её раздражение — то самое, стальное, которое я наряду со всем в ней так люблю.

Она злится, но делает.

Для меня.

Всегда для меня.

Кухня пахнет свежесваренным кофе и ванильным печеньем, которое я испекла вчера, пытаясь отвлечься от мыслей.

Но они всё равно лезут в голову, как назойливые мухи: слова Марка о том, что мне лучше уехать, пока видео не стало общедоступным.

Заноза, которую он вбил, сидит глубоко, и каждый раз, когда я думаю о том, что кто-то может увидеть тот момент с Саввой, внутри всё сжимается от стыда и злости.

Я стою у окна, сжимая в руках кружку, уже остывшую, и смотрю на Тасю, которая возится с рюкзаком у входной двери.

Её волосы растрепались, она поправляет их небрежно, но в каждом движении — её упрямство, её буря.

Я хочу, чтобы она поехала со мной. Хочу, чтобы мы вместе сбежали от этого всего, хотя бы на пару дней. Но она — не я. Она не бежит от проблем, она в них ныряет.

— Точно не поедешь? — спрашиваю устало, стараясь не выдать, как мне неудобно в третий раз упрашивать дочь. Сама мысль о полёте на море вызывает у меня тоску: сидеть одной, слушать шум волн и прокручивать в голове всё, что пошло не так. Но остаться здесь, если это чёртово видео всплывёт, — ещё хуже.

Тася замирает, бросает рюкзак на пол и оборачивается ко мне. Её глаза блестят — то ли от злости, то ли от чего-то ещё.

— Мам, ну сколько можно цепляться за меня? — отрезает она с вызовом. — Всё, я выросла, может, вообще скоро замуж выйду.

Я хмурюсь, чувствуя, как внутри вскипает раздражение. Замуж? Серьёзно?

— За Костю? — бросаю я, не сдержавшись. Сама мысль о том, что она может простить этого предателя, вгрызается в меня, как ржавый гвоздь.