Книга Развод на спор, страница 30 – Любовь Попова

Работала в школе, у детей. Её уволили после истории с дочерью.

Скорее всего, им придётся переезжать — позор не щадит ни хороших квартир, ни старых связей.

— О, администрация пожаловала. Что, из города нас выставите? — голос звучит горько, с ехидцей. Но за ней слышится паника. Боль, которую она прячет за дешёвым алкоголем и сигаретным дымом. Раньше я думала, что и моя мама прячет какую – то боль, но порой люди просто не умеют быть добрыми.

— Можно мне с Антониной поговорить?

— Иди, говори. В спальне её заперла. Видеть не могу.

А ведь говорила — не связывайся с этим ублюдком.

Она разворачивается, покачиваясь, и уходит на кухню. Запах спиртного тянется за ней шлейфом.

Я делаю шаг вглубь квартиры, уже собираюсь дотронуться до ручки двери, ведущей в комнату девочки…

…когда телефон в кармане дрожит.

Марк.

На этот раз беру трубку. И в голову сразу приходит идея.

Скажу, что ужин — идея мамы. Что она мечтает покрасоваться с новым носом. Пластический хирург, подарочный сертификат, «после 60 — жизнь только начинается».

Правдоподобно? Очень.

— Да, Марк, я тут занята немного.

— Чем? Покупаешь накрахмаленные салфетки для ужина?

Зря взяла трубку. Его голос холодный, сдержанный, и я сразу чувствую: он ещё не остыл.

— Нет. Приехала к девочке, которая хотела покончить с собой. Потому что её первый секс сняли на камеру.

Знаю, жестоко.

Давлю туда, где ему больно. Где у него всё ещё ноет и стучит.

Чувство вины всегда с ним. Я знаю, как её разбудить.

— Понятно. Даш, нахер тебе этот ужин?

— Это не мне. Это мама хочет показать чудеса пластической хирургии.

Ты же помнишь — ей недавно нос сделали и морщины убрали.

Пауза. Длиннее обычного. Даже дыхания не слышно.

— Даш, твоя мама считает нашу квартиру лачугой для ночлега и никогда не соберется там ужинать.

Ну да. Неувязочка.

— Это просто ужин.

— Ну да, ну да. Раз просто — я своих балбесов тоже позову.

— Без проблем. Чем больше народу, тем веселее.

— Это говорит мне женщина, которая уже третью годовщину свадьбы отмечает в постели за любимым сериалом, — бросает он.

И отключается. Просто. Без прощания.

Сказал своё последнее слово и ушёл, как обычно.

Как будто так и надо. Как будто всё уже понятно.

Я остаюсь в полумраке прихожей, с телефоном в руке и чувством, будто разговор не закончился — а просто упал в пропасть.

— Я не поняла, вы сюда по телефону, что ли, пришли базарить?! — рявкает мать Тони, и от её голоса звенит в висках.

Я качаю головой, стараясь не сорваться, и толкаю дверь в комнату.

Пусто.

Пустая кровать, мятая простыня, открытая тетрадь на полу с буквой «С» на каждой странице, пахнет пудрой и дешевым лаком для волос.

Слишком тихо.

— Может, в ванной, — бросает мать. — Она часто там сидит.

Мурашки по спине, пальцы леденеют. Что-то не так.

Я шагаю к двери в ванную, толкаю её — заперта.

Сердце будто подвисает в груди.

— Тоня, открой, пожалуйста. Тоня! — стучу, прижимаясь ухом к двери.

Тишина. Какая-то плотная, глухая. Становится трудно дышать.

— Отойди! — мать толкает меня в бок, отбрасывая в сторону, и в следующую секунду буквально выносит дверь плечом. Та с глухим щелчком распахивается.

На полу, между ванной и стиральной машинкой, сидит Тоня.

Худая, в обтягивающей футболке, с мокрыми волосами.

В руках у неё лезвие — тонкое, дрожащее, как сама девочка.