Книга Развод на спор, страница 72 – Любовь Попова

— Ма-ам…

— Ладно, ладно… Косте привет. Расскажешь потом, как…

— Ма-аам! — теперь почти смех в голосе. Но я знаю — не совсем весёлый.

— Папе тоже привет. Спит ещё?

Я отворачиваюсь. На другой подушке — ни единой вмятины. Ни одного волоска. Ни запаха. Только холод.

— Спит, конечно, — отвечаю быстро, слишком быстро.

Сжимая телефон, чувствую, как внутри поднимается что-то густое, неизбежное.

Как будто всё трещит — но не громко. Нет. Это ещё не взрыв. Это тихий предвестник. Первое, что слышишь перед тем, как дом обрушится: едва слышный хруст несущих стен.

Прощаюсь с дочерью и слышу как вдалеке квартиры открывается входная дверь.

Я так и осталась лежать. Все тело налилось свинцом, стало неподвижным и чужим, будто кто-то разом выключил все мышцы. Я слушаю его шаги — медленные, уверенные, — и сжимаю пальцы в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Лишь бы не закричать. Лишь бы не показать, как страшно от того, что мой привычный, уютный мир рушится. Как карточный домик, который мы с Марком когда-то построили на обломках его неуверенности, моего безумия и чужого несчастья.

Часть людей из той истории уже нет. Ника умерла. Харитон стал инвалидом. Кирилл десять лет жил в одиночестве. Теперь моя очередь расплачиваться.

Марк появляется в дверях — в том же, в чем я видела его вчера. Спокойно, почти бесшумно стягивает штаны, кофту, носки, остается в одних трусах. Думает, я сплю.

Я принюхиваюсь. От него пахнет кожей, берёзой и жжёной древесиной. Этот запах бьёт в голову, мешает думать.

— О, Дашка, не спишь? — он улыбается, подсовывает руку под меня, вжимается лицом в грудь и выдыхает. Может, мне кажется, но в этом выдохе есть что-то похожее на облегчение.

— Марк… — я должна спросить, иначе сойду с ума. Сложно представить, чтобы после измены он вот так легко лег в постель и прижал меня к себе. Даже душ бы не принял. — Тебя не было всю ночь.

— Ну и что. Первый раз, что ли? — бросает он, даже не глядя.

— Первый, — выдыхаю я, сдерживая дрожь. — Даже если случался какой-то форс-мажор, ты всегда звонил. Или отвечал на звонки. Или Ксюша звонила. Да что угодно… Но не молчание всю ночь.

— Не бурчи, моя булочка. Ты же спала, а не обзванивала морги, значит, не сильно и волновалась.

— Марк! — голос срывается. — Я обзвонила морги. И больницы. Звонила Артемию — он не брал. В полиции сказали, что искать никто не будет, пока не пройдёт три дня.

— Даш, хорош истерить. Башка раскалывается. Есть таблетка?

Я молчу. Просто откидываю его руки — резко, так, что он чуть не теряет равновесие, — и встаю. Каждый шаг до кухни звучит в ушах, как удар. Открываю аптечку, нахожу блистер, выдавливаю одну круглую таблетку в ладонь.

Наливаю воду в стакан. Лёд в горле, дрожь в пальцах. Возвращаюсь. Протягиваю ему.

Он берёт. Сначала смотрит на таблетку, потом на меня. Запрокидывает голову, закидывает её в рот и делает первый глоток. Медленно. Будто специально растягивает момент.

Вижу, как по шее скользит тонкая струйка воды. Как он сглатывает. Ещё один глоток. И ещё. А я всё это время стою над ним, чувствуя, как внутри всё тянется, сжимается, нагревается до предела.

Последний глоток. Стакан в моей руке. Он выдыхает.

И в этот момент я понимаю, что если не сделаю что-то прямо сейчас — меня просто разорвёт.