Онлайн книга «Развод на спор»
|
— Да, Галь, звонила? — Ой, Марк Владимирович! Где же вы пропали! У нас тут налоговая рыщет, говорит, что налог за помещение не платился несколько лет. Ерунда. Хотя этим Северов занимался. — Не паникуйте там Галь, все решим. — Вас Ксения потеряла. Где вы были? — Неподалёку, — говорю и бросаю трубку. Ксения не виновата ни в чем, но видеть ее и слышать совсем не хочется. — А поехали-ка к мэру. Очень хочу посмотреть ему в глаза. — Ты и так от шага до угрозы смерти, — Рома хмурится, не отрывая взгляда от дороги. — А это до пяти лет лишения. Думаю, вернуть жену на зоне будет крайне проблематично. Сжимаю кулаки так, что хрустят костяшки. В груди поднимается крик, хочется рвать, ломать, снова врезать кому-то в лицо, лишь бы не чувствовать эту пустоту под рёбрами. Но я молчу. Просто открываю дверцу и сажусь в машину. Домой возвращаться не хочется. Там пустота. Там холод. И внутри — такой же холод, только он не рассеивается, а нарастает, расползается по венам Сжимаю кулаки так, что хрустят костяшки. В груди поднимается крик, хочется рвать, ломать, снова врезать кому-то в лицо, лишь бы не чувствовать эту пустоту под рёбрами. Но я молчу. Просто открываю дверцу и сажусь в машину. Домой возвращаться не хочется. Там пустота. Там холод. И внутри — такой же холод, только он не рассеивается, а нарастает, расползается по венам. Я почти не замечаю дороги, не чувствую, как колёса жуют асфальт. Всё словно в тумане, пока мы не доезжаем до жилого комплекса, где живут «Сладенькие». Да хоть чёрт с ним, плевать, где я буду есть и спать. Мне нужно только одно — смыть с себя всё это. Отмыться от трёхдневной грязи, от липкого запаха тюрьмы, от чужих рук, от собственной злости. Долго стою под душем. Горячие струи обжигают кожу, сбивают дыхание, но мне мало. Я снова и снова подставляю лицо и плечи под воду, будто она способна смыть гнев и вину. Но они сидят глубже — под кожей, в крови, в костях. Не растворяются. Я дебил. Меня опять развели, как последнего лоха. Она же просила уволить её. Просила прямо, по-хорошему. А я что? Гордость во мне взыграла, херова величина. «Никто мной командовать не будет!» — и вот результат. Бью кулаком в кафель, и на белой плитке остаётся кровавый след. Новая ссадина на костяшках — добавка к тем, что уже превратили руки в сплошное мясо. Всё тело в синяках, плечо саднит от заточки, которой меня ткнули, но я не чувствую этой боли. Она глухая, фоновая. Потому что нет боли сильнее, чем осознание, что сам всё просрал. Сам. Долго стою под душем. Горячие струи обжигают кожу, сбивают дыхание, но мне мало. Я снова и снова подставляю лицо и плечи под воду, будто она способна смыть гнев и вину. Но они сидят глубже — под кожей, в крови, в костях. Не растворяются. Я дебил. Меня опять развели, как последнего лоха. Она же просила уволить её. Просила прямо, по-хорошему. А я что? Гордость во мне взыграла, херова величина. «Никто мной командовать не будет!» — и вот результат. Бью кулаком в кафель, и на белой плитке остаётся кровавый след. Новая садина на костяшках — добавка к тем, что уже превратили руки в сплошное мясо. Всё тело в синяках, плечо саднит от заточки, которой меня ткнули, но я не чувствую этой боли. Она глухая, фоновая. Потому что нет боли сильнее, чем осознание, что сам всё просрал. Сам. |