Книга Аромат прозрачной ночи, страница 37 – Тихая Аканэ

Опускаю взгляд на руки. Когда я успела так крепко сцепить их на коленях?

— …Но ведь получается, что я… убегаю?

— Не слушай тех, кто рассказывает, будто убегать нельзя. Это мораль, которая способна убить, – решительно говорит Саку-сан. Я смотрю на него, и, хотя он снова мягко мне улыбается, в глубине его глаз вместо обычной отрешенности я вижу отблеск яростного пламени. – Если тебе вдруг станет в тягость здесь находиться, уходи не задумываясь. – Это напутствие вполне согласуется с тем, что Саку-сан говорил про уважение к чужому выбору. И все же мне невольно становится грустно – хотя вслух я об этом не заикаюсь.

— А, кстати! – произносит он уже другим тоном. – Тот заказчик, про которого утром рассказывал Синдзё, – тот, что хотел аромат маленькой девочки, – оказался мастером-кукольником. Мечтает сделать своих кукол еще совершеннее. У него их много, так что я собираюсь сам к нему съездить…

— Кто только к вам не обращается!

— Что, интересно становится? – усмехается Саку-сан.

— Ну, как сказать… – честно отвечаю я. Как бы то ни было, боюсь я его все меньше и меньше.

Он встает, чтобы открыть окно, и фиксирует раму креплениями. Снаружи слышно, как по дорожке из гравия катится тачка. Подождав, пока этот звук замрет вдали, Саку-сан говорит:

— И все же… То, что ты способна грустить из-за смерти человека, которого впервые в жизни увидела… Возможно, твои представления о должном способны помочь и мне.

— Не только в этом дело! – Я привстаю с места, прежде чем успеваю подумать. – Сэнсэй, мне кажется, если Мицуко-сан не будет на свете, не останется ни одного человека, который вас понимает…

У Саку-сан делается такое лицо, что я разом умолкаю. Это не его обычная улыбка, но что-то неуловимое, непонятное. То ли ирония, то ли смирение. А подернутые серой дымкой глаза, которые на протяжении нашего разговора были устремлены на меня, снова глядят куда-то вдаль.

— У меня никого и нет, – произносит он совершенно спокойно. Потом прикрывает глаза, глядя в окно, и добавляет: – Тебе пора домой.

Будто в ответ ему раздается низкий звон – это начинают бить старинные напольные часы.

На дне моей чашки остается коричневое пятно чая.

В те дни, когда не нужно идти в особняк, я просыпаюсь поздно.

Чем дольше я валяюсь в постели, тем тяжелее вставать. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щели в занавесках, становятся все ярче и горячей, постепенно проникая даже под махровую простыню, которой я накрываюсь с головой. К полудню я, наконец, сдаюсь и выползаю из постели, вялая и обезвоженная.

В такие моменты у меня перед глазами встает комната брата, погруженная в темноту.

Единственное окно было заклеено картоном и вдобавок закрыто двухслойными светонепроницаемыми шторами, так что солнце никогда не заглядывало внутрь – словно на дно океана. Голубоватый свет монитора напоминал мне о печальных глубоководных рыбах, а воздух в помещении, которое не проветривалось годами, был тяжелым и спертым. Изредка дверь бесшумно открывалась изнутри. В щель, куда едва можно было просунуть голову, протягивалась белая рука, чтобы забрать еду или напитки, которые мать оставляла в коридоре. Каждый раз, видя это, я чувствовала, будто меня заливает черная вода, и дышать становилось трудно. Я всегда отворачивалась.