Книга Миттельшпиль, страница 102 – Шеннон Макгвайр

Его глаза по-прежнему закрыты, но он видит свет и размытые цветовые пятна. Доджер часто моргает, и с каждым взмахом ресниц мир становится все четче, и вот он уже видит Дерби-стрит сверху; таким он не видел мир уже много лет. Все вокруг окрашивается неожиданно яркими красками, но предметы немного размыты по краям; не то чтобы Доджер нужны очки, но с ними она бы видела четче.

Она поднимает руку так, чтобы она сама и, соответственно, он могли ее видеть.

— Привет, Роджер, – говорит она, и он слышит ее голос, как она сама его слышит: немного искаженный от прохождения через кости; и это правильно, это похоже на возвращение домой.

Он едва переводит дух. Он не должен так себя чувствовать, и тем не менее.

— Привет, – говорит он. И улыбается, как идиот. Он сомневался, что у них все еще может получиться. – Я вижу твою руку.

— Знаю. – Она поднимает ее к лицу, а затем начинает быстро сгибать пальцы, то одни, то другие. – Сколько я показываю пальцев?

— Три, пять, два, четыре, три, один – это не очень хороший жест, Доджер. Если бы кто-нибудь тебя сейчас увидел, то запустил бы в тебя чем-нибудь.

— Если в Массачусетсе за такое швыряются, я туда больше никогда не поеду.

— Просто у нас, на восточном побережье, живут вежливые люди.

— Ты сочиняешь, а теперь я тоже хочу проверить, – говорит она и закрывает глаза.

Роджер знает, что будет дальше, – он делает вдох, открывает глаза и говорит:

— Видишь, как выглядит этот кот, когда ты дальтоник.

Билл услужливо трется головой о колено Роджера.

— Ух, – говорит Доджер, и он слышит ее так, будто она стоит у него за плечом, а не говорит из пространства у него за ушами. – Надо же. Ну а теперь ты залезешь на крышу? Мне совсем не хочется, чтобы мои соседки подумали, что у тебя не все дома, и вызвали полицию.

— А что, есть шанс?

— Хрен знает. Раньше я ничего такого не делала.

Роджер качает головой.

— Вряд ли кто-то вообще так делает.

Доджер ничего не отвечает. С помощью какого-то ментального механизма, который они оба понимают, но не могут объяснить, она закрыла дверь; беседа окончена, по крайней мере до тех пор, пока он не заберется на крышу. При этой мысли Роджер улыбается. Она всегда любила, чтобы последнее слово оставалось за ней.

Билл идет за ним к лестнице и жалобно мяукает, когда Роджер начинает подниматься вверх.

Роджер оглядывается на кота.

— Если ты серьезно считаешь, что я поверю, будто ты не способен забраться на крышу, когда тебе этого захочется, то ты, видимо, думаешь, что я очень глупый человек.

Кот снова мяукает.

— Ясно, ты думаешь, что все люди глупые, – говорит Роджер и возобновляет подъем. – Захочешь – заберешься.

Стремянка устойчива – в отличие от лестницы, приваренной к крыше. Когда Роджер перебирается на нее, она сдвигается в сторону, и он сразу вспоминает о существовании гравитации. Падать будет больно, хотя тут и не так высоко, чтобы разбиться насмерть. Он крепко стискивает зубы и не размыкает их, пока не переваливается через край крыши на надежную твердую поверхность. А затем застывает, еще не успев как следует разогнуться, и смотрит на открывшийся вид.

Доджер и ее соседки постарались на славу. Пока он смотрел ее глазами, она направляла взгляд исключительно на улицу, видимо, хотела увидеть выражение его лица, когда он впервые сюда залезет. Она ухмыляется ему, сидя на складном стуле на краю крыши. Лишь этот стул выглядит так, будто его принесли только на время. Кроме него здесь есть полный комплект мебели для патио, огромный брезентовый зонт и дюжина растений в горшках. На столе шахматная доска с недоигранной партией.