Книга Миттельшпиль, страница 104 – Шеннон Макгвайр

— Твое «помогала» – это гудела у меня в голове, как паровой каток, потому что игра шла слишком медленно.

Доджер снова пожимает плечами, на этот раз она улыбается, даже почти застенчиво.

— Я самая нетерпеливая из всех терпеливых людей, каких тебе доведется встретить.

— Думаю, это правда, – говорит Роджер.

Беседа иссякла. На это есть причина: им обоим не слишком уютно оттого, что то, что раньше позволяло им разговаривать друг с другом на расстоянии, осталось с ними и во взрослой жизни. Может быть, на самом деле было бы проще, если бы она не ответила, если бы она оставила его просто посидеть в тишине в их садике и позволила бы умереть этой части их общего прошлого.

Но квантовую запутанность – или что бы это ни было – не так-то просто отбросить. Они все равно должны были оказаться в этой точке, как бы далеко ни уехали, как бы быстро ни бежали. Сейчас он видит это так же ясно, как то, что оживление сходит с ее лица, уступая место терпеливому выжиданию, – так может смотреть только по-настоящему нетерпеливый человек. Доджер – своего рода хищник, она способна и на абсолютную неподвижность, если думает, что ей это нужно, и на столь же абсолютный бросок.

Доджер, со своей стороны, следит за тем, не отвернется ли он, не сбежит ли; она измеряет каждое мимолетное движение, малейшее отклонение от равновесия и сверяет с чек-листом, составленным на основе наблюдений за другими людьми – людьми, которые не были Роджером, ее возможным близнецом, с которым они связаны квантовой запутанностью, и, соответственно, не были тем самым образцом, ради которого список и составлялся. Его способ продвижения по жизни – медленный, но непрерывный – вызывает у нее ступор: сама она всю жизнь провела в рывках и остановках, в забегах и перерывах между забегами. Он вполне может сбить ее с ног, просто продолжая идти вперед, когда она выдохнется после очередного спринта.

Они уравновешивают друг друга. Это всегда было так.

— Значит, никаких тестов, – говорит Роджер. – Я не думаю, что мы инопланетные киборги или что-то в этом роде, но, полагаю, это не самый странный вариант из возможных.

— Самый странный вариант включает словосочетание «мидвичские кукушки», – отзывается Доджер.

— Не думаю, что книга – это часть тщательно продуманного прикрытия. В ней все слишком гипертрофировано.

— Нет, «гипертрофировано» – это про ремейк фильма. А книга довольно сухая.

— Все еще не любишь читать, да?

Доджер улыбается.

— Художественная литература – это не мое. Захочешь хорошую эпиграмму на спирали – обращайся. До сих пор читаешь все, до чего можешь дотянуться?

— Книги созданы из слов. – Роджер делает паузу, чувствуя, что только что открыл что-то важное. Рывки и остановки Доджер и его собственное неуклонное движение вперед – все это каким-то образом связано с их специализациями. Он буквально ощущает это. Но он не может ухватить идею за хвост, так что она ускользает, и он говорит просто: – Я рад, что ты рядом. Я скучал по тебе. Обещаешь, что мы не сделаем этого снова?

— Чего?

— Что мы не расстанемся.

Ее улыбка быстрая, яркая, практически ослепляющая.

— По-моему, мы уже прошли эту часть уравнения, разве нет?

Тем вечером, после того как Роджер ушел, Доджер стоит в своей комнате и стирает со стены недавно написанные выражения. Она все еще пытается выловить ошибку, которую допустила в тот день, когда встретила Роджера, выяснить, где именно вычисления отклонились от истинного пути. В этой путанице чисел и символов кроется что-то важное – она знает это, как и то, что, если она попытается уснуть в комнате, исписанной неверными выкладками, ей всю ночь будут сниться кошмары и она будет абсолютно бесполезна на курсе теории игр, на котором она ассистирует. Смысл пребывания здесь – в учебе. Она может многому научиться, если будет лишать себя сна, но, как и все прочее в ее жизни, это уравнение чувствительно к параметрам, и решение найдено методом проб, ошибок и нескольких обмороков. Так что сегодня ночью она будет спать.