Книга Миттельшпиль, страница 110 – Шеннон Макгвайр

Ли хмурится. Совсем чуть-чуть. Но больше, чем обычно позволяет себе в присутствии хозяина и работодателя. Как и все неудачные эксперименты, она слишком хорошо представляет, что значит навлечь на себя гнев своего надсмотрщика.

— Хорошо. – Ее ответ звучит не слишком любезно. Рид не станет наказывать ее за это; что-то человеческое просыпается в ней настолько редко, что он поощряет это при каждом удобном случае. Возможно, если бы человеческого в ней было немного больше, она была бы менее жестокой. Не менее одаренной, но менее… склонной к «несчастным случаям» в лаборатории. – Я позвоню Эрин и выдам ей новые инструкции.

— Очень хорошо, – говорит он.

Они идут бок о бок по коридорам Конгресса, прочь от старых дураков, мечтающих о Невозможном городе, который никогда не увидят, и невероятной дороге, которая никогда еще не была настолько достижима, настолько близка.

Лента времени: 17:20 PST, 16 ноября 2008 года (два мирных месяца)

— Когда тебя ждут дома?

Доджер стоит у дальней стены с маркером для доски, добавляя числа в уже начатые колонки символов. У нее невероятно аккуратный почерк, больше похожий на машинный шрифт, обработанный человеческой рукой, чем на что-то естественное; каждый символ занимает ровно столько же места, как и все остальные, и со всех сторон идеально совпадает по размеру с соседями. Роджер и не ожидал ничего другого. Он сидит в позе лотоса у нее на кровати. В комнате не предполагается опоры для спины; загадка ее утренних занятий йогой раскрыта. Он практически уверен, что без них она давно потянула бы мышцы, пытаясь каждое утро сделать домашнюю работу, не говоря уже об остальной части дня. В комнате пахнет маркерами и чистящим средством; единственного окна не хватает, чтобы эти запахи выветрились. Старина Билл сидит снаружи на подоконнике, всем своим видом демонстрируя, что мог бы попасть внутрь, если бы захотел, но предпочитает остаться снаружи. Небо серое, в воздухе пахнет дождем, и мир никогда еще не был таким идеальным.

— Улетаю в воскресенье утром, – терпеливо говорит он. Доджер и так уже это знает: она помогла ему найти билеты, обнаружив с помощью математических заклинаний лучший вариант праздничного рейса между Беркли и Кембриджем. (Ладно, между Сан-Франциско и Бостоном: может быть, в математике она настоящая волшебница, но создавать аэропорты из ничего не входит ни в круг ее умений, ни в круг интересов. Да и куда бы они их впихнули?) – Меня не будет шесть дней, вернусь в субботу после Дня благодарения. Ты все еще можешь приехать к нам, если хочешь.

— Чтобы собственные родители убили меня за то, что я неблагодарный ребенок? Нет уж, спасибо. – Она добавляет еще ряд чисел. – Я поеду домой, в Пало-Альто, съем индейку, которую папа пожарит во фритюре, и буду довольна. Правда. Он хорош в делах, для которых нужно неправдоподобно много огня. Не забудь о часовых поясах: я встаю не раньше девяти, для тебя это будет полдень.

— Помнится, когда-то ты вставала в пять.

— Да, потому что ты вставал и был готов бежать общаться в восемь, и еще потому, что меня тиранически заставляли ложиться спать в страшную рань, неподходящую для моего развивающегося разума. – Она улыбается ему через плечо. – Теперь у меня другой распорядок.

Он поднимает голову и улыбается в ответ. Они все больше синхронизируются; не настолько, чтобы она переживала, что квантовая запутанность становится сильнее, но достаточно, чтобы она снова по-настоящему поверила, что он подхватит ее, если она упадет. (Квантовая запутанность – по-прежнему лучший способ описать их ситуацию, хотя они осторожно расспрашивали знакомых физиков. То, что с ними происходит, – если и не уникальный случай в анналах человеческой истории, то уж точно необычный и аномальный. В том числе поэтому они так осторожны в поисках дополнительной информации. Исследовать странный феномен, не выходя из собственной комфортной квартиры, – это одно. Делать это, находясь в чужой лаборатории, – совсем другое.)