Книга Миттельшпиль, страница 130 – Шеннон Макгвайр

Лента времени: 13:11 PST, 22 ноября 2008 года (шесть дней спустя)

Звонок в дверь. Доджер с трудом отрывается от праздничных гирлянд, приводящих ее в восторг, кричит: «Я открою!» – и, бросив бумагу и ножницы на столе, мчится к двери.

На кухне Хезер Чезвич смеется и ставит ямс в духовку. Кажется, все эти годы она ждала, когда Доджер позовет кого-нибудь на ужин в День благодарения. Она любит свою дочь больше всего на свете и очень за нее переживает. Матери все время переживают. Доджер всегда было трудно сходиться с людьми; казалось, что она прекрасно себя чувствует, проводя большую часть времени наедине с книгами по математике или с шахматами. Шахматы поначалу казались отличным способом социализировать дочь (трудно играть в игру на двоих в одиночку), но в итоге не оправдали ожиданий Хезер. Не прошло и двух лет соревнований, как Доджер ушла из спорта, объявив, что остаться будет нечестно.

Хезер никогда не призналась бы в этом, но она уже начала опасаться, что ее блестящая, прекрасная девочка так и останется одинокой на всю свою жизнь и даже не поймет, что были другие варианты. Поэтому неудивительно, что, когда Доджер захотела пригласить однокурсников на семейный ужин, Хезер с Питером с радостью согласились. Покупка индейки чуть большего размера – незначительная плата за то, что они теперь знают, что у Доджер наконец есть друзья.

Смех в коридоре ласкает слух, будто музыка. Вот голос Доджер – бесконечно восторженный, и с каждым вторым словом становится все выше, как будто она боится, что, если недостаточно убедительно покажет свою радость, разговор не заладится. А вот слышится незнакомый мужской голос, тенор с легкими успокаивающими нотками – они отлично сочетаются с ударными Доджер, как будто смягчая их своей разумностью. Периодически вступает третий голос, женский, глубже, чем у Доджер, и ровный, что говорит о совершенной невозмутимости и рациональном отношении к миру. Четвертый голос тоже женский, выше и нежнее, чем остальные. Вместе они сливаются в хор, который Хезер мечтала услышать с того самого дня, как принесла дочь домой из аэропорта. Это значит, что ее маленькая девочка стала частью большого мира.

Хезер выходит на порог кухни, совершенно не смущаясь пятен клюквенного соуса на фартуке и муки на руках. Она не беспокоится, что опозорит Доджер перед друзьями, – не в День благодарения. Эти дети – аспиранты. Их заботит только еда.

— Привет, – говорит она, лучась от счастья, еще до того, как видит их. Это удачно: так ее улыбке удается застыть.

Первый женский голос, по всей видимости, принадлежит невысокой фигуристой девушке в джинсах и зеленой толстовке. У нее рыжевато-золотистые волосы – по какой-то причине они напоминают Хезер цвет крови, не отстиравшейся с хлопковой ткани: он и не розовый, и не красный, это отдельный, уникальный, безымянный оттенок, последствие кровавой расправы. Глаза у девушки голубые и холодные, радужка отчетливо окантована черным. Она, безусловно, красива, но смотрит на Хезер словно удав на кролика, и на мгновение – лишь на мгновение – Хезер четко ощущает, как бьется ее сердце, как расширяются и сокращаются мышцы и как легко этот процесс может быть нарушен.

Второй женский голос Хезер соотносит со стройной индианкой. У нее смуглая кожа и черные волосы, и она прекрасна в своем слегка-чересчур-формальном желтом сарафане, таком тонком, что почти в любой другой точке страны ей было бы холодно. Вечная калифорнийская весна должна казаться ей благословением. Она тоже выглядит хищной, но по-своему: скорее сокол, чем тигр, – более безопасный и отстраненный, оценивающий мир с высоты и все-таки тоже принадлежащий этому миру.