Книга Миттельшпиль, страница 132 – Шеннон Макгвайр

Вопросы… Нужно задать столько вопросов, но Хезер не хочет испортить дочери праздник. Ни в коем случае. Поэтому она снова улыбается, теперь более искренне, поворачивается к Доджер и говорит:

— Папа во дворе готовит индейку, а на кухне я пока справляюсь. Почему бы вам не пойти в наш дворик? И не забудьте захватить напитки.

— Окей, мам, – говорит Доджер, на лице у нее проступает облегчение. Она подскакивает к ней, целует в щеку, а затем поворачивается к друзьям: – Кофе, лимонад или рутбир?

— Рутбир, – говорит Эрин.

— Лимонад, – говорит Смита.

— Кофе, – говорит Роджер с таким благоговением, с каким люди обычно произносят имена знаменитостей и святых или названия курортов.

На этот раз Хезер улыбается искренне. Им так комфортно друг с другом – не может быть, чтобы Роджер имел какое-то отношение к тому, что случилось с ее девочкой. Просто не может быть.

Дом Чезвичей не настолько огромен, чтобы считаться поместьем, но он большой, особенно для дома, который, предположительно, содержится на зарплату профессора. Роджер смотрит на гостиную с высокими сводами, на полы из твердого дерева в прихожей и чувствует, что совершил ошибку. День благодарения должен проходить в старом доме времен английских колоний, где на полу и потолке видны следы ремонта, если знать, куда смотреть. Обои на стенах должны быть потерты, а не блестеть, как в выставочном зале.

Доджер бросает на него сочувственный взгляд.

— Когда я была маленькой, предки боялись, что дом придется продать и переехать. У папочки был пожизненный профессорский контракт, но университет резал бюджет, а пожизненный контракт не спасет от увольнения, если закроется весь факультет. Дом достался от маминых бабушки с дедушкой. Я их уже не застала, но прадедушка был кем-то вроде яблочного барона, и у него было полно денег. Поэтому я твердо знала, что беспорядок можно устраивать только в моей комнате или во дворе.

Роджер думает об утекающей в землю крови, о беспорядке, который невозможно прибрать. Он ничего не говорит. Словами уже ничего не изменишь. Прошлое высечено в камне, а он не скульптор, он не может вернуться назад и сделать так, чтобы этого не случалось.

Что-то в этой мысли раздражает его, словно комар, настырно зудящий над ухом. Это весьма странный способ изложить положение дел. Он не скульптор. Но из этого следует, что скульптором может быть кто-то другой, что такие скульпторы могут существовать в этом мире.

Очевидно, ему нужно больше кофе. Он прихлебывает из кружки, пока Доджер тараторит про ремонт, про то, как часть денежных премий за решенные математические задачи все эти годы вкладывалась в дом, всегда с ее согласия, а порой по ее настоянию, укрепляя стены, охраняющие ее безопасность. В конце коридора дверь; Доджер открывает ее, и они видят задний двор и розы, он видит розы, те самые, которые она показывала ему, когда они были детьми, те самые, которые казались ему такими яркими и прекрасными, как розы, растущие в Под-и-Над.

Сейчас эти розы такие же блеклые, как и любые другие. Он вздыхает. Доджер бросает на него взгляд, и он закрывает глаза, притворяясь, будто зевает, а сам смотрит ее глазами, смотрит и видит розы, такие же яркие и прекрасные, как всегда.

Интересно, а что она видит его глазами, но не видит собственными?