Книга Речной Князь. Книга 1, страница 107 – Тимофей Афаэль

Бьём замыкающего.

Расстояние таяло. Я уже слышал не только «нутром», но и ушами надсадный скрип уключин, и всплески весел.

И вдруг тьма впереди дрогнула. Из-за поворота реки выплыли три мутных желтых глаза. Я присмотрелся внимательнее — огни. Они шли с факелами на носах и этим выдали себя с головой, ослепив своих дозорных и показав нам цель.

— Атаман, — выдохнул я. — Вижу огни.

Бурилом прищурился, вглядываясь в эти плывущие светлячки. Его рука погладила топорище.

— Вижу, — прорычал он с мрачным довольством. — Попались, голубчики.

Огни приближались, вырастая в размерах. Теперь я видел их ясно — три факела, плывущих во тьме гуськом. Первый — яркий. Второй — чуть тусклее. Третий — замыкающий. Наша добыча.

Я взял подальше от строя кораблей, чтобы обогнуть первые две ладьи и ударить в борт третьей.

Двести шагов. Сто пятьдесят. Сто.

Я слушал воду, прикидывая, как ударить наверняка. Мы летели вниз по течению, они пёрли вверх. Встречный ход убьет всех при ударе. Нужно довернуть ушкуй так, чтобы не всадить дубовый нос им в брюхо, а пройти впритирку, борт о борт.

— Правый — табань. Левый — навались. Резко влево. — тихо прошипел я, надеясь, что скрип чужих уключин сожрет мой голос.

Ушкуй послушно вильнул, нос хищно качнулся к левому берегу, наперерез жертве. Огни стали пугающе близкими, потянуло горелой смолой от факела. Мы подходили сзади. Теперь я видел не только пламя, но и темные туши кораблей — высокие, пузатые борта, частокол весел, черные тени людей на палубе. Третья ладья была как на ладони.

Пятьдесят шагов. Сорок.

Пора.

— Оба борта — навались! — мой рык разорвал ночную тишину.

Гребцы рванули жилы. Весла ударили по воде с такой дурью, что ушкуй прыгнул вперед. Мы неслись на перехват, как щука на жирную плотву.

Тридцать шагов. Двадцать.

На купеческом струге нас наконец заметили. Факел на носу шарахнулся в сторону.

— Лодья! Слева по борту! — истошный вопль дозорного перекрыл шум речной струи.

На палубе купца вспыхнула паника, заметались люди, кто-то тонко, дурным голосом заорал: «Отгребай!».

Поздно.

— Держать такт! — ревел я, намертво вцепившись в руль, чувствуя, как дерево гудит от напряжения. — Не сбиваться!

Десять шагов.

Я уже различал мокрые от пота, испуганные лица чужих гребцов, освещенные рыжим светом факела.

Атаман поднял топор над головой. Его огромная тень накрыла чужой борт.

Голос Бурилома прогремел над водой:

— РУБИ!

Я навалился на потесь, выравнивая ход. Ушкуй притерся к чужому борту. Борта сошлись впритирку, сдирая смолу. Палуба под сапогами упруго дернулась.

Ватага поймала этот толчок и слитно метнулась к левому борту.

— КРЮЧЬЯ! — заорал Щукарь.

Свистнула пенька. Железные кошки впились в высокий борт струга, заскрежетав по дереву.

— Охрану в реку! Гребцы — мордой в палубу, кто дернется — кончать! — рявкнул Атаман и прыгнул первым.

Он перемахнул через борт с легкостью, невозможной для его медвежьей туши. Топор сверкнул в свете упавшего факела, и первый же купеческий стражник рухнул с разрубленным плечом.

Волк метнулся следом, за ним — его псы. «Чёрная кость» не отставала. Бугай, Клещ и еще десяток крепких мужиков, побросав весла и выхватив железо, полезли на чужой борт, рыча от ярости.

На купеческом струге началась кровавая баня. Крики, лязг стали, глухие удары. Факел на носу освещал свалку дёрганым, багровым светом.