Книга Речной Князь. Книга 1, страница 109 – Тимофей Афаэль

Тени на палубе зашевелились. Уцелевшие охранники со звоном побросали оружие. Гребцы так и остались лежать, вжимаясь в доски. Атаман даже не глянул на них.

Он повернул голову к нашему борту:

— Кормчий! Выводи нас к берегу, на тихую воду! Сейчас товар щупать будем!

Я навалился грудью на потесь. Удерживать две ладьи на стремнине — работа не для тощих рук, река так и норовила выкрутить руль, но я вцепился в гладкое дерево намертво.

Ватага, забыв об усталости, кинулась потрошить добычу. Срывали рогожу, вспарывали тюки.

Волк пнул один из свертков, заглянул внутрь:

— Сукно! Крашеное!

— Здесь зерно! Пшеница! — жадно отозвался другой боец.

Гнус, орудуя чужим брошенным топором, сбил замок с окованного сундука у мачты и присвистнул:

— Железо в слитках! Доброе железо!

Но Атаман прошел мимо тюков и сундуков. Он шёл к центру палубы, где лежали неприметные мешки из плотной дерюги. Резанул ножом веревку, развязал горловину. Зачерпнул содержимое ладонью и поднёс к рыжему свету догорающего факела.

Крупные, чистые кристаллы вспыхнули белой искрой. Бурилом медленно растер крошево пальцами и лизнул ладонь.

— СОЛЬ! — выдохнул он, а потом рявкнул во всю луженую глотку: — СОЛЬ!!!

Ушкуй разразился ликованием.

— Соль! Белая!

— Чистая! Не зря кровь лили!

Гнус хохотал как полоумный, Бугай потрясал окровавленным топором, даже суровый Щукарь на веслах довольно крякнул в бороду.

Я на миг опешил. Столько радости из-за белой крошки?

А потом в голове щелкнуло. Весна же. Скоро пойдет рыба на нерест. В это время чистая белая соль — дороже серебра. Без нее весенний улов запасти на зиму невозможно, и ватага будет грызть кору лютой зимой. Купец вез настоящее сокровище, и мы только что сорвали куш.

Атаман вскинул руку, обрывая гвалт:

— Перегружаем! Живо! Хватать самое ценное!

Ватага набросилась на добычу. Тюки с сукном, мешки с зерном, слитки железа и драгоценная соль полетели через борт. Палуба ушкуя на глазах превращалась в купеческий склад. Я навалился на руль, чуя, как ладья тяжелеет, грузно проседая брюхом в холодную воду.

Когда последний мешок перекочевал к нам, Бурилом спрыгнул на родные доски. За ним подтянулись его волки — воняющие потом и чужой кровью, с шальными глазами.

— Отваливаем! — рыкнул Атаман. — Канаты рубить! Кормчий, уводи нас!

Звонко ударили топоры. Гнус и Рыжий оттолкнули струг баграми.

С чужой палубы на нас со страхом пялилась уцелевшая команда. Трупов оказалось не так уж много — рубили только тех, кто хватался за железо. Я смотрел на отдаляющуюся ладью и чувствовал мрачное удовлетворение. Значит, моя ватага состоит из прагматичных речных волков, а не из бешеных мясников. С такими можно работать.

Я притушил Дар, сбрасывая с головы лишнее напряжение, и скомандовал:

— Правый — табань! Левый — навались! Отходим!

Перегруженный ушкуй неохотно качнулся, отваливая от разграбленного судна. Течение тут же подхватило нас, потащило вниз. Купеческий струг остался позади.

Мы уходили во тьму. Река несла нас прочь. Гребцы работали вполсилы, лишь подправляя ход. Я вел отяжелевшую ладью строго по стрежню, скупо «ощупывая» дно Даром — с таким весом любая мель распорет нам днище от носа до кормы.

На палубе стихало. Бойцы вытирали оружие. Команда ликовала, предвкушая сытую жизнь. Для них эти мешки были пределом мечтаний.