Книга Речной Князь. Книга 1, страница 131 – Тимофей Афаэль

— Кого нелегкая… — начал он сипло, но увидел меня и осекся. — Кормчий? Ты чего в такую рань? Тебе ж отлеживаться надо.

— Не до сна, старик, — сказал я тихо. — Пусти. Разговор есть.

Щукарь пожевал губами, глядя на меня цепко, потом отступил:

— Заходи, коль пришел.

В его берлоге было тепло и пахло сушеными травами. Щукарь подбросил щепы в угли, раздул огонь. Пламя осветило его хмурое лицо.

— Ну? — он повернулся ко мне, опираясь на кочергу. — Случилось чего? Рана открылась?

— Рана в порядке, — я сел на лавку, не дожидаясь приглашения. — Я прямо сейчас иду к Бурилому. Мне нужно, чтобы ты пошел со мной.

Щукарь замер. Вытаращился на меня как на умалишенного.

— К Атаману? В такую рань? — он покрутил узловатым пальцем у виска. — Ты белены объелся, малёк? Атаман после дулёжа тяжелый, спит небось. Разбудишь — он тебя пришибет и не спросит, как звали.

— Не пришибет, — ответил я спокойно. — Вчера мы притащили ему гору чистой соли, я спас корабль и осадил Крыва. Сегодня я для него — удача. Он выслушает.

Щукарь пожевал губами, глядя на меня недоверчиво.

— Смотря что ты петь ему собрался. Если ту дурь про Юг и бусурман — он тебя вместе с лавкой в окно выкинет.

— Это не дурь, дед. Мы сидим в болоте и режем своих же торгашей за мешок крупы. Атаман топчется на месте. Я иду предложить ему куш, от которого его жадность перевесит любую осторожность и мне нужен ты, как старший, которого он уважает.

Старик тяжело вздохнул, скребя грудь пятерней.

— Ты смерти ищешь. Прийти к вожаку и сказать, что он мелко плавает? Это бунт. Да там еще и Волк наверняка трется, он к Атаману вхож когда угодно. Увидит тебя — сразу за топор возьмется.

Я зло усмехнулся:

— Я на это и рассчитываю. Мне Волк там и нужен.

Щукарь смотрел на меня. В его глазах боролись сомнение и понимание того, что я затеял какую-то очень грязную, но хитрую игру. Любопытство победило.

— Ох, малёк… — выдохнул он, качая головой. — Свернешь ты шею. Но больно уж складно звонишь.

Он потянулся за штанами:

— Жди на крыльце. Оденусь. Посмотрим, как ты свою голову в пасть медведю класть будешь.

Мы шли молча. Щукарь семенил чуть впереди, стараясь не вязнуть в раскисшей грязи, я ступал следом, прокручивая в голове предстоящий разговор.

Изба Атамана возвышалась в самом центре лагеря — сруб из вековых почерневших стволов, похожий на спящего медведя. У самого крыльца Щукарь замялся. Обернулся, впившись в меня вопросительным взглядом: мол, последняя возможность остыть и повернуть назад.

Я лишь коротко мотнул головой. Поднялся на ступени, дважды с силой ударил кулаком в створку и, к немому ужасу деда, не стал дожидаться хозяйского окрика. С нажимом вдавил кованую скобу, толкнул дверь плечом и перешагнул порог. Старик юркнул следом, и я прямо спиной чувствовал, как он сжался в ожидании удара.

Мы лезли в самую пасть.

Внутри стоял жар. Вдоль бревенчатых стен темнели широкие лавки, заваленные звериными шкурами, а в углу горел очаг, отбрасывая на лица пляшущие тени.

У массивного стола стояли двое. Бурилом — без брони, в простой исподней рубахе с распахнутым воротом. Волосы всклокочены, лицо после вчерашнего дулёжа хмурое и похмельное, но взгляд, поднятый от развернутой карты, был ясным.

И Волк. Он нависал над столешницей напротив Атамана, уперевшись в доски кулаками, и что-то яростно ему втирал. Когда дверь со стуком ухнула о стену, он осекся на полуслове. Резко повел головой на звук и увидел меня. Его лицо, и без того искаженное злобой, мгновенно налилось дурной кровью.