Книга Речной Князь. Книга 1, страница 162 – Тимофей Афаэль

Толпа с готовностью грохнула смехом.

— А парус-то гляньте! Кривой, как моя судьба! — подхватил другой.

— Может, он в зюзю пьяный был, когда холстину кромсал? Щукарь, ты никак свои старые портки сушиться повесил⁈

Смех стоял такой, что над рекой с криком шарахались чайки.

Щукарь, стоявший рядом со мной на палубе, побелел как мел.

— Малёк, — прошипел старик, и в его голосе звенела неприкрытая ярость. — Дай я сойду на берег и хоть одному челюсть сверну. Сил нет эту рвань слушать.

Я опустил руку ему на плечо, удерживая на месте.

— Остынь, дед. Пусть ржут сегодня. Завтра, когда мы поднимем этот парус перед Атаманом, они заткнутся навсегда.

Солнце садилось за горизонт, заливая реку багровым светом. Толпа неохотно расползлась по баракам, предвкушая завтрашнее главное представление — позор чужака, который возомнил себя умнее дедовских укладов.

Я опустил руку на борт, поглаживая нагретое за день дерево.

Они видят уродца. Неказистую щепку. Кривую насмешку над речным делом.

А я вижу клинок.

Утро седьмого дня было ветреным. Снаружи что-то надсадно скрипело — то ли ставни, то ли плохо привязанная жердь.

Ветер выл низко и протяжно. Такой не стихнет к обеду. Он будет дуть до самого заката, а то и дольше. «Лучше для смотрин не придумаешь», — подумал я.

Я намотал онучи, обулся, накинул рубаху и вышел наружу. Ветер ударил в лицо сразу, хлесткий и злой. Я прищурился, глядя в небо. Оно было серым, плотным, словно старая дерюга. Облака неслись низко, цепляя верхушки сосен. Река за частоколом потемнела, налилась свинцом и покрылась белыми гребнями — «беляками». Ветер дул с юга. Прямо навстречу течению. Самый поганый для обычного паруса и самый желанный для меня.

Я усмехнулся и отправился к Дарье. Поел горячей каши, перебросился парой шуток со стряпухой, и только потом пошел на берег.

У лодки уже было черно от людей. Казалось, вся ватага высыпала на берег. «Чёрная кость» жалась кучками, «белая кость» стояла с достоинством, поближе к воде. Все смотрели на моего «Плясуна» — так я мысленно окрестил наше детище. Тыкали пальцами, скалились, переговаривались. Лодка лежала у уреза воды, готовая к спуску. Странная, горбатая, с растопыренными по бокам досками-крыльями.

Щукарь возился у борта, в сотый раз проверяя снасти. Дубина стоял рядом, придерживая мачту, монументальный, как скала. Оба выглядели так, словно их вели на плаху.

Я подошёл ближе. Щукарь дёрнулся, обернулся и выдохнул:

— А, явился. Где тебя леший носит?

Я спокойно поправил пояс:

— Завтракал. На голодное брюхо в пляс не пускаются.

Щукарь покачал головой, постучал костяшками по борту:

— Нутро у тебя железное, Малёк, или дурное. Все жилы дрожат, а ты кашу жуешь.

Дубина кивнул мне, серьезный и хмурый:

— Я проверил все узлы с утра. Дважды. Клинья вбил намертво. Не развалится.

Я посмотрел на реку. Волны шли короткие — ветер гнал их против течения, вздыбливая воду.

— Ветер лютый, — тихо сказал Щукарь, чтобы не слышали зеваки. — Может, обождем? Завтра стихнет.

Я покачал головой:

— Нет. Сегодня пойду. Встречный ветер — это именно то, что нам нужно. Если пойдем по тихой воде — скажут, что мы схитрили, а тут всё честно.

Щукарь хмыкнул, пряча улыбку в усы:

— Ну, тебе виднее, кормчий. Только бы кверху брюхом не всплыть.