Книга Речной Князь. Книга 1, страница 42 – Тимофей Афаэль

Берег ахнул. Ошарашенный гул прокатился по ватаге. Из рядов «черной кости» донеслись хриплые крики:

— Гляньте! Гляньте, как крутанул!

— Словно по суху зашагал!

— Бесовская кривуля!

Старый Дубина стоял рядом со мной. Его изрезанное морщинами лицо окаменело. Кулаки медленно разжались, а плечи бессильно опустились. В эти мгновения старик понял, что проиграл не просто утренний спор.

Я ликовать не спешил, жадно мотая на ус то, что показала вода. У дедовского весла угол входа плохой — отсюда и потеря скорости на вираже, а мой гребец сберег дыхалку на одном только упоре в струю. Хоть и разгонялся поначалу тяжело — с непривычки к новому балансу.

Обратный путь превратился в избиение. Долговязый на моем весле шел уверенно как по ниточке, с каждым взмахом растягивая отрыв. Изогнутая лопасть без брызг ныряла в волну, черпала воду и споро толкала челнок. Парнишка даже не запыхался. С такой хваткой он мог махать до самого заката.

А Рыжий спекся окончательно. Проклятый разворот сожрал не только его дыхание, но и кураж. Замахи стали короткими, рваными. Теперь его челнок полз по реке тяжело, будто доверху груженый камнем.

Полсотни саженей до берега. Сорок. Тридцать. Разрыв неумолимо рос. Вода только что доказала всей стае: острый ум всегда бьет тупую дурь.

Двадцать саженей. Пятнадцать. Десять. Нос челнока с влажным хрустом врезался в прибрежный песок.

Долговязый шумно выдохнул, бросил весло на дно и утер лоб. Он вспотел, но не загнался. Грудь его ровно ходила и руки не тряслись.

Я мысленно считал удары сердца, глядя на отстающего. Десять. Двадцать. Тридцать. Рыжий всё ещё болтался на воде, на одних жилах подгребая к берегу. Каждый замах давался ему с боем.

Спустя добрых полсотни ударов его скорлупка наконец ткнулась в отмель. Он вывалился на сушу кулем. Морда багровая, рубаху хоть выжимай.

Вся ватага молчала, заново оценивая чужака. Я стоял ровно, не позволяя себе ни ухмылки или победного оскала. Лицо держал каменным, но внутри растекалось удовлетворение. Я снова заставил их принять мою правду. Не языком чесал — делом вбил.

Бурилом молча оглядел обоих парней, шагнул вперед и встал между челноками.

— Ну, как сам? — бросил он Долговязому.

Тот кивнул, сглатывая слюну:

— Живой, атаман. Руки гудят, но терпимо. Хоть сейчас еще раз до вешки сбегаю, не вру.

Атаман перевел тяжелый взгляд на Рыжего:

— А ты чего скажешь?

Тот замотал головой, сплевывая вязкую слюну:

— Пупок развязался, атаман. Еще круг — и я бы там на воде помер. Не обессудь.

Бурилом сухо кивнул, принимая расклад без лишних эмоций. Шагнул к брошенным на песок веслам. Сгреб в ручищи мою кривулю, взвесил, провел ладонью по изгибу лопасти, проверяя слой и хватку. Потом поднял дедовский дрын Дубины. Сравнил вес.

Стая ждала, затаив дыхание.

Наконец Бурилом развернулся к плотнику:

— Тут и слепому всё ясно, Дубина. Щепка Малька воду режет злее, весит меньше, а в руке лежит сподручнее. Гребец на ней вдвое меньше сил сжег. Вся ватага видела.

Он выдержал паузу и припечатал жестко:

— Спор ты слил, но зубами скрежетать не время, такие ковши нам на стремнине ой как сгодятся. Теперь слушай мой сказ. Будем менять все весла на ушкуе. Оба борта. Если оставим твои дубины с одного края, а эти с другого — ладью юлой на течении закрутит. Значит, рубим всё заново. Щукарь! Сколько их там?