Книга Речной Князь. Книга 1, страница 43 – Тимофей Афаэль

Старик тут же подал голос:

— Дюжина рабочих на ладью, атаман. Да пара запасных. Четырнадцать штук итого.

Бурилом кивнул, буравя взглядом побелевшего плотника:

— Четырнадцать штук. Срубишь их все по задумке Малька. Тютелька в тютельку. Чтоб каждое в руке играло, как это. Усек?

Дубина стоял молча, до зубовного скрипа стиснув челюсти. Пялился на мою кривулю, словно на чудо заморское. В его глазах билось глухое, нехотя признанное уважение старика к чужому ремеслу. Наконец он тяжело, как бык под ярмом, склонил голову:

— Твоя взяла, атаман. Срублю. Четырнадцать штук. Волосок к волоску.

Бурилом коротко хмыкнул и вперил в меня свой взгляд. Одобрение в нем мешалось с жестким прищуром:

— За пояс ты его заткнул, мастер. Весельники теперь под твоей рукой. Но вот что я спрошу… — Он шагнул ближе. — Сколько сроку надо на четырнадцать таких ковшей? Говори как есть.

Я быстро прикинул в уме расклад. Старик тесал одно весло почти от завтрака до полудня. У него под навесом крутятся двое подмастерьев. Если наладить работу по уму, разбить на потоки: одни мужики делают только грубую рубку топорами, другие доводят скобелем, а Дубина чисто ловит баланс и выводит лопасти… Плюс заложить время на отбраковку испорченного с непривычки дерева.

— Дней пять, — отрезал я. — Если дашь Дубине еще пару крепких парней из «черной кости» на черновую теску. Будем пускать стружку от зари до зари. Четыре дня на работу, пятый — на проверку и подгонку.

Атаман покачал головой:

— Пять дней — слишком долго. У меня есть дело, которое не ждет. Погода стоит, но это ненадолго. Нужно бить веслами воду, пока путь открыт.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и взгляд его потяжелел:

— Даю тебе три дня, мастер. До утренней росы четвертого дня ладья должна быть с новыми веслами и крепким рулем. Сдюжишь?

Три дня на четырнадцать штук. Почти пяток в день. Если спать по очереди, если выжать из мужиков все соки и не запороть ни одного бревна…

Пупок развяжется, но вытянем.

Я не отвел взгляда и коротко кивнул:

— Сдюжим. К рассвету четвертого всё будет на ушкуе.

Атаман оскалился:

— Добро. Дубина, твои подмастерья теперь ходят под ним. Щукарь, дай им еще двух парней потолковее, чтоб лес таскали и грубо тесали. Пусть хоть ночуют в стружке, но чтоб каждое весло пело в руках, как это. Если хоть одно на стремнине хрустнет или косым выйдет — с обоих живьем шкуру на барабаны спущу. Мы на кровь идем, а не девок по реке катать. Усекли?

— Усек, атаман, — ровно ответил я.

Бурилом круто развернулся и зашагал прочь, но на полпути тормознул. Бросил взгляд через плечо и процедил так, чтоб слышали только ближние:

— Башка у тебя варит, Малёк. Больно хорошо варит. Не знаю, из какой трявесины тебя к нам вынесло, но голый ум без мозолей — пшик. Поглядим, сдюжишь ли ты не только языком чесать, но и стружку пускать. Три дня. Время пошло.

Атаман скрылся за избами. Ватага нехотя расползалась по Гнезду. Мужики гудели, азартно переругиваясь и тыча пальцами в мою сторону. Кто-то косился с опаской, кто-то — с жадным интересом.

Только «белая кость» не издала ни звука.

Волк застыл поодаль, буравя меня немигающим взглядом. В его глазах больше не было спеси.

Он коротко кивнул своим черным мыслям. Словно зарубку на топорище поставил: «Этого — в расход». Резко развернулся и зашагал прочь. Его цепные псы молча двинули следом, но напоследок бугай с перебитым носом притормозил. Поймал мой взгляд и с нажимом провел грязным пальцем по своему горлу.