Книга Речной Князь. Книга 1, страница 64 – Тимофей Афаэль

Довольно.

Я продел улов через жабры на ивовый прут. Связка вышла увесистая — руку оттягивала знатно, добрый пуд, не меньше. Поднялся, подхватил удилище и весло.

— Бывайте, мужики, — бросил я им, проходя мимо. Никто не ответил. Только Гришка прошипел мне в спину, думая, что я не слышу:

— Подавишься ты этой рыбой, мастер…

— Гляди, чтоб поперек горла не встала, — поддакнул бородач.

Я остановился и обернулся. В их глазах горела не только злоба, но еще и голод. Причем голода было даже больше. Обед прошел давно, а в общем котле на ужин похлебка дай боги если с требухой. От пуза там не наешься, зная здешние скудные харчи.

Выходило, что я тащу на горбу пуд мяса, а у них кишки от голода сводит. Я вспомнил, как сам в свои первые дни здесь пялился в чужие миски, глотая слюну. Зачем мне плодить врагов на ровном месте?

Я посмотрел на кукан. Снял с ивового прута леща, а следом сдернул и пару плотвиц.

— Эй, мужики, — окликнул я их в спины. Они напряглись, ожидая ругани. Гришка уже сжал кулаки, изготовившись к драке.

— Голодные? — просто спросил я.

Они растерялись. Вопрос прозвучал в лоб, без подвоха. Их тупая злоба сбилась с шага.

— А тебе-то что? — буркнул Гришка, но уже без прежней борзости.

— Мне столько не съесть, — я подошел вплотную и протянул рыбу бородатому — он выглядел самым толковым из троицы. — Держи. Лещ хороший, а с плотвой уха знатная выйдет. На троих как раз хватит брюхо набить по-людски.

Бородач опешил. Переводил взгляд то на рыбу, то на меня. Руки сами потянулись к добыче — голодный желудок брал свое. Он принял скользкую тяжесть, словно не веря такому раскладу.

— Это… нам? — спросил он с удивлением. — За так?

— За так, — кивнул я. — Варите на здоровье. Нам всем сила нужна, на воду скоро. Нечего друг на друга зубы скалить.

Гришка так и стоял с открытым ртом. Вся его дурь разом сдулась, как пробитый пузырь. Только что он желал мне подавиться, а теперь пялился на бесплатный ужин.

— Спасибо, Малёк… то есть, мастер, — выдавил он, пряча глаза на досках причала. — Мы это… зря про «подавишься». Кишки подвело, вот и лаялись.

— Проехали, — я махнул рукой. — Бывайте.

Я развернулся и зашагал прочь. Теперь в спину мне не шипели проклятья, там уже азартно делили, кому чистить чешую. Я купил их верность не угрозой, а едой. Добро всегда крепче держит.

По пути к баракам наткнулся на Щукаря. Старик стоял у края стапеля, щурясь на садящееся за лес солнце. Увидев меня с куканом, высоко вскинул кустистую бровь:

— Снова реку доил, Малёк?

Я остановился и коротко кивнул:

— Было дело.

Щукарь скользнул цепким взглядом по связке рыбы. Затем перевел тяжелый взор на мое лицо. В его глазах мелькнула глубокая дума. То ли понял всё, то ли заподозрил неладное.

Наконец он негромко произнес, словно мыслил вслух:

— Фартовый ты, Ярик. Больно уж фартовый.

Над стапелем повисла тишина. Только чайки мерзко орали над водой.

— Для слепой удачи — густовато берешь, — добавил он веско.

Я встретил его взгляд прямо, не пряча глаз и не ища оправданий. Щукарь помолчал с десяток вздохов, а потом криво усмехнулся в бороду. Это была усмешка битого жизнью старца, который твердо знал: не стоит лезть с расспросами, если не готов услышать ответ.

— Лады, — кивнул он, отворачиваясь к реке. — Не моего ума дело. У каждого свой козырь в рукаве, лишь бы артели на пользу шло.