Книга Речной Князь. Книга 1, страница 85 – Тимофей Афаэль

Ушкуй натужно скрипнул шпангоутами и круто вильнул в сторону. Скрытое бревно скользнуло по левому борту всего в маховой сажени. Мужики увидели лишь странный бурун да завихрение пены, но я-то знал, как близко костлявая щелкнула зубами.

Щукарь, сидевший под рукой, обернулся с тревогой:

— Чего кинулся, Кормчий? Лесина там?

Я не ответил, лишь коротко кивнул. Береги дыхалку, старик.

Я тоже учился беречь силы. Держать Дар открытым без передышки — всё равно что пялиться на слепящее солнце: быстро выжжешь глаза и рухнешь без сил. Я приноровился «мигать». Вспышка — прощупал дно — погасил. Вспышка — довернул руль — отдыхай. Сначала выходило криво, но страх пустить стаю на дно учил лучше любой плети.

Первая четверть дня пролетела гладко. Ушкуй крался вниз по руслу, как голодная щука. Лопасти били слаженно, под мерный рык гребцов. Туман сгинул окончательно. Распогодилось — под весенним солнцем стало даже жарко.

Дно играло: песчаные залысины сменялись острыми каменными грядами. Река то подпихивала в корму, то пыталась коварно скрутить киль в сторону. Берега расходились широко, а затем снова давили русло в узкую горловину. Я вел ушкуй через эти капканы, держа стаю в кулаке.

— Правый борт — сильнее! Уходим от мели!

— Левый — полхода! Ровняй корму!

— Табань оба! Лесина под водой!

Мужики слушались беспрекословно. Клещ и Бугай держали железный ритм, остальные тянулись за ними. Щукарь, сидевший рядом, прекрасно видел, как я ломаю курс там, где вода кажется чистой и удовлетворённо кивал.

Крыв грёб зло, молча, уставившись в собственные сапоги. Я нутром чуял, как от него тянет ненавистью, но он тянул лямку наравне со всеми.

Бурилом застыл на носу неподвижной глыбой, привычно положив ладонь на топорище. Не лез, не указничал.

Волк, в отличие от Атамана, то и дело косил глазом. Высматривал, вынюхивал мою слабину.

Плевать на них. Мой Бог сейчас — Река.

Внезапно Дар снова кольнул — не так остро, как с топляком, но настойчиво. Шагах в полусотне впереди дно резко вспучивалось песчаным горбом, поднимаясь с глубины почти к самой поверхности. Сверху вода казалась ровной, без единого буруна, но я теперь знал: там, под гладкой рябью, таится брюхо мели.

— Правый борт — навались! Левый — полхода! Обходим мель широкой дугой!

Ладья послушно накренилась. Я «видел» как плотный желтый песок проносится под днищем слева, становясь пугающе близким, но мы ровно прошли по кромке глубины, не чиркнув даже килем.

Весеннее солнце полезло в зенит. Отражаясь от речной глади, оно жгло нещадно. Воздух над палубой дрожал, пахло потом и нагретым деревом. Рубахи мужиков намокли и намертво прилипли к спинам, лица пошли красными пятнами. Из глоток рвался сип. Такт начал проседать — двужильных среди нас не было.

Атаман обернулся, оценил гребцов и коротко кивнул мне:

— Кормчий. Давай смену.

Я кивнул в ответ. Первая вахта отпахала своё. Если не дать им выдохнуть, к Зубам они придут вареным мясом.

— Суши вёсла! — рявкнул я на всю ладью. — Первая вахта — бросай черенки! Вторая — на банки! Ветер меняется! Готовьте парус!

Лопасти слаженно взлетели над водой и замерли. Ушкуй продолжал скользить вперед своим ходом. На палубе началась суета, но без толкотни. Упревшие мужики, кряхтя и хватаясь за поясницы, сползали со скамей. Свежие гребцы, до этого дрыхнувшие на тюках, тут же занимали горячие места.