Книга Речной Князь. Книга 1, страница 91 – Тимофей Афаэль

Но мы проскрежетали. Бешеный ход и отбойная струя протащили нас сквозь ушко Трезубца, обдирая обшивку. Ещё секунда леденящего скрежета — и мы вырвались.

Рев воды как отрезало, он остался за спиной. Ушкуй выплюнуло на спокойную, широкую гладь вечерней реки. Ладью крутило и качало, но она не хлебала воду. Днище выдержало.

Я отпустил руль. Он сам выскользнул из окровавленных, дрожащих ладоней. Меня шатнуло к борту. Ноги сделались ватными, в глазах плавали черные мушки.

В гудящей голове билась одна мысль:

Он же с нами на одних досках сидит. Он что, решил сдохнуть?

Я поднял тяжелый взгляд на сгорбленную спину Крыва и всё понял.

Нет. Топиться он не собирался. Его задумка была куда подлее. Он хотел, чтобы ушкуй просто цепанул скалу. Чтобы треснула дубовая обшивка, мужики попадали с банок и началась паника. Тогда бы Атаман увидел: хваленый щенок-кормчий не сдюжил, разбил ладью в первом же серьезном деле.

Он хотел украсть мою победу. Смешать меня с дерьмом на глазах у стаи. Крыв — битый речник, он был уверен, что рассчитал силу тычка. Хотел лишь мазнуть бортом по камню. Тупая ярость залила ему зенки. Ради своей гнилой гордости он поставил на кон тридцать жизней, просто не поняв своей скудной башкой, что на таком бешеном ходу его «тычок» веслом мог похоронить нас всех под Трезубцем.

Тварь.

Моя кровь текла по пальцам, собираясь в тяжелые капли.

Кап. Кап. Кап.

На палубе стояла звенящая тишина. Никто не проронил ни слова. Слышалось только сиплое, загнанное дыхание тридцати мужиков да плеск воды о борта.

Атаман стоял на носу. Его не сбросило при ударе, словно он намертво врос в настил.

Очень медленно Бурилом повернулся к нам.

Его лицо было страшным. В сгустившихся сумерках глубоко посаженные глаза казались черными провалами голого черепа.

Он посмотрел на меня. Задержал взгляд на окровавленной руке и на расщепленном планшире борта, где зияла свежая, белая рана содранного дерева.

А затем перевел взгляд на левый борт.

На Крыва.

Бывший кормчий сидел ссутулившись, вцепившись побелевшими пальцами в весло, и затравленно смотрел в палубу.

В вечернем воздухе запахло смертью.

Если ты хищник — грызи и рви, Если добыча — в грязи плыви.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Гнус сидел на своей банке в середине и до боли сжимал весло. Его колотило.

Над рекой повисла давящая тишина. В ней слышался только далекий, затихающий гул Змеиных Зубов да тихий плеск воды о борт ушкуя, который медленно дрейфовал по течению.

Парень опасливо скосил глаза на корму. Там, намертво вцепившись здоровой рукой в борт, стоял Малёк. Левый рукав Кормчего пропитался кровью, красные капли мерно ударяли о палубу. Гнус не понимал, как этот тощий парень вообще держится на ногах. Любой другой уже валялся бы в беспамятстве, но Малёк стоял прямо. На его бледном лице не было страха. По нему вообще ничего нельзя было прочесть.

Малёк вообще пугал Гнуса. Иногда он казался страшнее Атамана, страшнее Волка. Сам-то Гнус знал свое место. Он помнил, как умирал от голода в полусгнившем домишке, пока его, вшивого и тощего, не вытащил за шкирку Игнат. Приволок в Гнездо, куском мяса поделился, отцом названным стал. Две зимы назад Игнат сложил голову в набеге, и жизнь Гнуса покатилась кувырком — начались постоянные пинки да зуботычины от старших, но он вытерпел. Вцепился в банку Игната мертвой хваткой и удержал её. Он был в ватаге своим, пусть и на самом дне стаи.