Книга Речной Князь. Книга 3, страница 95 – Тимофей Афаэль

Он всё ещё держался за мачту когда услышал шаги и начал поворачивать ко мне голову. Я увидел его расширенные зрачки, уловил кислый запах застарелого пота. Моя левая рука жёстко ударила по его запястью, отбрасывая саблю в сторону, а правая — снизу вверх вогнала нож ему прямо под челюсть.

Лезвие с хрустом пробило хрящ и ушло глубоко внутрь, до самого мозга. Горячая кровь плеснула мне на пальцы.

Степняк дёрнулся. Глаза его полезли на лоб, глядя на меня с глупым удивлением. Я выдернул нож, и колени бунтовщика подогнулись, а затем он сполз по деревянному столбу мачты на палубу. Сабля выпала из разжавшихся пальцев и легла на доски с негромким стуком.

Тишина обрушилась на корабль. Полтора десятка бунтовщиков стояли и тупо смотрели на своего мертвого вожака. Адреналин бил по вискам кувалдой, рука с ножом мелко дрожала, и я изо всех сил стиснул рукоять, чтобы никто этого не увидел.

— Ну⁈ — я обвёл их бешеным взглядом, чувствуя, как по подбородку катятся капли чужой крови. — Кто ещё хочет половину добычи⁈ Кому ещё корабль отдать⁈

За моей спиной со стуком приземлились Волк, Бес, Гнус и Рыжий. Они встали стеной, перекрывая пути к отступлению. Волк сделал шаг вперёд, поигрывая топором, и толпа бунтовщиков шарахнулась назад.

— Наш Атаман к вам как к людям отнёсся. Расковал, напоил, раны перевязал, — вкрадчиво произнёс Волк. — А вы суками оказались. Сук мы на цепь сажаем. Или в воду кидаем. Выбирайте.

Первая сабля упала на доски. За ней вторая, третья, и железо со звоном посыпалось к нашим ногам.

Бурилом спустился с надстройки и раскатисто расхохотался.

— Ух и лютый у нас Кормчий! Слышь, Щукарь, ты погляди, как малец прыгает!

— Вижу, не слепой, — буркнул дед с «Нави».

— Значит так, братцы, — Атаман перестал смеяться, и голос его заледенел. — Вязать гнид и в кучу их на нос.

Ушкуйники споро навалились на бунтовщиков. Затрещали верёвки. Тех, кто пытался брыкаться или медлил, быстро успокаивали затрещинами. Пятнадцать связанных мужиков сбили в кучу на носу баржи, бросив прямо на доски остывать.

Бурилом махнул рукой жилистому мужику, который пытался остановить своих, а потом стоял неподвижно и наблюдал.

— Ты главный у них? — тот кивнул. — Пойдём, поговорим.

От каторжан отделились трое — жилистый, тот самый чернобородый гигант и кряжистый мужик с клеймом на щеке. С нашей стороны пошли Бурилом, я и Волк. Поднялись на кормовую надстройку, подальше от лишних ушей.

Я подошёл к ведру с речной водой, стоящему у борта, и начал оттирать нож и руки. Руки всё ещё потряхивало, но голова работала ясно.

— А ты, Кормчий, быстрый, — негромко сказал жилистый, глядя, как вода в ведре розовеет. — Быстрее, чем кажешься.

— Жить захочешь — ускоришься, — буркнул я, вытирая лезвие о штаны. Затем повернулся к Бурилому. — Тех, кто за саблю взялся, оставлять нельзя, Атаман. Простим сейчас, через неделю снова бунт поднимут или в спину ударят в бою.

— Тоже так думаю, — кивнул Бурилом, поглядывая на кучу связанных бунтовщиков внизу. — Пинками их на берег. Пусть топают куда хотят.

— С пустыми руками они в степи и трёх дней не протянут, — хмыкнул Волк, прислонившись к перилам. — Ночью задубеют, а днём конные разъезды поймают.

— Не наша забота, — Атаман повернулся к жилистому и окинул его оценивающим взглядом. — А вы что? Я видел, вы против своих стояли. Как дальше думаете?