Книга Речной Князь. Книга 4, страница 107 – Тимофей Афаэль

— Город большой, да память у меня цепкая, — хмыкнул Ратша и сошёл с крыльца. — Говорите, чего надо, только покороче. Мне ещё посты обходить.

Я шагнул вперёд, оглядел его с головы до ног и себя рассмотреть дал.

— Слыхал я, неспокойно у вас тут стало, у старых причалов, — начал я, заходя издали. — Гуляет кто-то больно вольно. Купцов трясут, лодки топят, по ночам честному человеку и не пройти. А десятник при том, выходит, и не у дел. Как же так, Ратша? Берег вроде твой, а порядка на нём нет.

Укол я бросил с умыслом и смотрел теперь на его лицо. Купленный Зубом служака сейчас бы набычился да прикрикнул — кто ты таков мою службу судить, — потому что виноватый всегда первым делом огрызается.

Ратша не огрызнулся. Лицо у него потемнело, под бородой заходили желваки, но злость в глазах была обращена не на меня — она прошла сквозь меня и ушла туда, к далёким огням «Бочки», что мигали над чёрной водой.

— Берег мой, — выговорил он сухо, — да руки на нём связаны. Оно ведь как бывает, чужой: видишь гниду посреди двора, а наступить не моги, потому как сверху не велено. — Он криво усмехнулся, а в его усмешке было больше горечи, чем злобы. — Ты, часом, не жаловаться ли пришёл? На обиду какую от лихих людей? Так это не ко мне. Я нынче десятник без власти, сторож при чужом сундуке, и помочь тебе ничем не помогу.

Грек не соврал. Этого не купили, а скрутили и держат за горло.

Я подступил ближе и сбавил голос так, чтоб у костра не разобрали ни слова.

— А кабы развязали тебе руки? — сказал я негромко. — Что б ты тогда сказал?

— Это ты о чём? — Он глянул остро прямо в глаза.

— Да о том самом. — Я держал его взгляд и не отпускал. — Положим, проснулся ты завтра поутру, вышел на свой берег — а там тишина. И той гниды, что давить нельзя, тоже больше нет на свете. Прибралась за ночь сама — спьяну, в драке, мало ли как у гулящих людей выходит. Сцепились по хмельному делу, схватились за ножи, наутро вся изба в крови. Темна вода в реке. С кого тут спрашивать?

Ратша молчал, смотрел на меня и я видел, что он всё понял. Не дурак мужик, схватил с полуслова.

— Многие так-то хотели, — заговорил он неторопливо, но напряжённо. — Прибрать эту гниду многие хотели, чужой. Только всех, кто хотел, после из реки баграми вытаскивали. А знаешь почему? Потому что за гнидой стена стоит, высокая да крепкая. Уберёшь пса — хозяин назавтра нового заведёт, а тебя самого со свету сживёт. Так что не тишина у меня настанет, а большая кровь, и мне же её потом расхлёбывать.

— Стены не будет, — сказал я.

— Это как так — не будет? — Он нахмурился.

— А вот так, что не станет той стены. — Я придвинулся вплотную и заговорил совсем тихо, для него одного. — Хозяина твоего пса я знаю, Ратша. Знаю, кто там наверху серебро гребёт, кому Зуб дань в книжицу записывает. И книжица та нынче уже не у Зуба за пазухой, а в надёжных руках. Поутру её вынесут на вече и развернут при всём честном народе, прямо боярину в бороду. — Я выждал, дал тишине повисеть: — Боярину Ставру.

Имя ударило его, как обух. Ратша дёрнулся, будто за шиворот плеснули кипятку, торопливо оглянулся на дозорных, а потом сгрёб меня за грудки, рванул к себе и зашипел в лицо:

— Ты что городишь, тать⁈ Ставр⁈ Да понимаешь ли ты, на кого замахнулся, щенок?